Глядя на закат над гаванью Петоски – озеро теперь замерзло, и здоровые глыбы льда выступали над волноломом, – Скриппс шагал по улицам Петоски в сторону закусочной. Ему бы хотелось позвать с собой поесть Йоги Джонсона, но он не осмелился. Рано еще. Надо подождать. Всему свое время. С таким человеком, как Йоги, ни к чему пороть горячку. Кто он вообще, этот Йоги? Он правда воевал? Что для него значила война? Он правда был первым, кто записался с «Кадиллака»? И где был этот «Кадиллак»? Время покажет.

Скриппс О’Нил открыл дверь и вошел в закусочную. Немолодая официантка встала со стула, где читала американское издание «Манчестер гардиан», и положила газету и свои очки в металлической оправе на кассу.

– Добрый вечер, – сказала она просто. – Хорошо, что это вы.

Что-то шевельнулось внутри Скриппса О’Нила. В нем возникло чувство, определить которое он не умел.

– Я работал весь день, – он взглянул на немолодую официантку и добавил: – Ради вас.

– Как мило! – сказала она, а затем улыбнулась застенчиво. – И я работала весь день – ради вас.

В глазах Скриппса стояли слезы. Что-то снова в нем шевельнулось. Он подался вперед и взял немолодую официантку за руку, и она с тихим достоинством вложила свою руку в его.

– Ты моя женщина, – сказал он.

У нее в глазах тоже стояли слезы.

– Ты мой мужчина, – сказала она.

– Я скажу это снова: ты моя женщина, – торжественно произнес Скриппс.

Внутри него словно что-то надломилось. Он почувствовал, что сейчас заплачет.

– Пусть это будет нашей свадебной церемонией, – сказала немолодая официантка.

Скриппс пожал ее руку.

– Ты моя женщина, – сказал он просто.

– Ты мой мужчина и больше, чем мужчина, – она взглянула ему в глаза. – Ты для меня вся Америка.

– Идем же, – сказал Скриппс.

– Птичка у тебя с собой? – спросила официантка, убирая свой передник и сворачивая «Манчестер гардиан уикли». – Я возьму «Гардиан», если ты не против, – сказала она, заворачивая газету в передник. – Это новая газета, и я еще ее не прочитала.

– Я очень уважаю «Гардиан», – сказал Скриппс. – У меня в семье всегда ее выписывали, сколько себя помню. Мой отец был большим поклонником Глэдстоуна [18].

– Мой отец учился с Глэдстоуном в Итоне, – сказала немолодая официантка. – А теперь я готова.

Она надела пальто и стояла наготове, держа в руке передник, потертый черный сафьяновый очечник с очками в металлической оправе и номер «Манчестер гардиан».

– У тебя нет шляпы? – спросил Скриппс.

– Нет.

– Тогда я тебе куплю, – сказал Скриппс с нежностью.

– Это будет твой свадебный подарок, – сказала немолодая официантка.

И в глазах у нее снова засияли слезы.

– А теперь идем, – сказал Скриппс.

Немолодая официантка вышла из-за стойки, и они вдвоем, рука в руке, вышли в ночь.

Оставшийся в закусочной чернокожий повар приоткрыл дверцу и выглянул из кухни.

– Надо же, отчалили, – усмехнулся он. – Отчалили в ночь. Ну и ну.

Он аккуратно закрыл дверцу. Даже его это слегка впечатлило.

Через полчаса Скриппс О’Нил и немолодая официантка вернулись в закусочную мужем и женой. Закусочная почти не изменилась. Там была длинная стойка, солонки, сахарницы, бутылочка кетчупа и бутылочка вустерширского соуса. И дверца, ведшая в кухню. За стойкой стояла сменная официантка. Это была пышная задорная девушка в белом переднике. У стойки сидел коммивояжер и читал детройтскую газету. Коммивояжер ел стейк на косточке и подрумяненный картофель соломкой. Скриппс с немолодой официанткой испытали нечто в высшей степени прекрасное. Теперь они проголодались. Они хотели есть.

Немолодая официантка смотрит на Скриппса. Скриппс смотрит на немолодую официантку. Коммивояжер читает газету и периодически добавляет кетчупа на подрумяненный картофель соломкой. Другая официантка, Мэнди, стоит за стойкой в недавно накрахмаленном белом переднике. На окнах изморозь. Внутри тепло. Снаружи холодно. Птичка Скриппса, несколько помятая, сидит на стойке и чистит перышки.

– Значит, ты вернулась, – сказала официантка Мэнди. – Повар сказал, ты ушла в ночь.

Немолодая официантка посмотрела на Мэнди ясными глазами и спокойно сказала:

– Мы теперь муж и жена. – Ее голос обрел более глубокий, насыщенный тембр. – Мы только что поженились. Что бы ты хотел на ужин, Скриппс, дорогой?

– Я не знаю, – сказал Скриппс.

Ему было как-то не по себе. Что-то в нем снова шевельнулось.

– Пожалуй, с тебя уже хватит бобов, дорогой Скриппс, – сказала немолодая официантка, его новая жена.

Коммивояжер поднял взгляд от газеты. Скриппс заметил, что это детройтская «Ньюс». Прекрасная газета.

– Прекрасную газету вы читаете, – сказал Скриппс коммивояжеру.

– Это правда, «Ньюс» – хорошая газета, – сказал коммивояжер. – У вас медовый месяц?

– Да, – сказала миссис Скриппс, – мы теперь муж и жена.

– Что ж, – сказал коммивояжер, – это просто прекрасно. Я и сам женатый человек.

– Правда? – сказал Скриппс. – От меня жена ушла. Это в Манселоне.

– Давай уже больше не будем об этом, Скриппс, дорогой, – сказала миссис Скриппс. – Ты столько раз рассказывал эту историю.

– Да, дорогая, – согласился Скриппс.

Он смутно ощутил, что не чувствует в себе уверенности. Что-то где-то внутри него шевелилось. Он взглянул на официантку по имени Мэнди, такую статную и величаво-миловидную, в только что накрахмаленном белом переднике. Он смотрел на ее руки, крепкие, спокойные, умелые руки, выполнявшие официантские обязанности.

– Попробуйте такой стейк на косточке с подрумяненным картофелем, – предложил коммивояжер. – У них тут отличный стейк на косточке.

– Ты будешь, дорогая? – спросил Скриппс жену.

– Я возьму только чашку молока с крекерами, – сказала немолодая миссис Скриппс. – А ты бери, что хочешь, дорогой.

– Вот твои крекеры с молоком, Диана, – сказала Мэнди, ставя их на стойку. – Вы хотите стейк на косточке, сэр?

– Да, – сказал Скриппс.

В нем снова что-то шевельнулось.

– Прожаренный или сыроватый?

– Сыроватый, пожалуйста.

Официантка повернулась к дверце и крикнула:

– Один стек. И чтобы с ватой!

– Спасибо, – сказал Скриппс.

Он окинул взглядом официантку Мэнди. У нее был дар красноречия, у этой девушки. Именно этот дар красноречия привлек его, в первую очередь, к его теперешней жене. И еще ее странное прошлое. Англия, Озерный край. Скриппс прохаживается с Вордсвортом по Озерному краю. Поле золотых нарциссов. Уиндермир и мир в душе. Возможно, скачущий олень [19] в отдалении. Хотя нет, это уже севернее, в Шотландии. Стойкие они ребята, эти шотландцы, засевшие в своих горных крепостях. Гарри Лаудер [20] со своей трубкой. Горцы на Великой войне. Почему он, Скриппс, не был на войне? Вот где этот малый, Йоги Джонсон, мог взять над ним верх. Война пошла бы Скриппсу на пользу. Почему же он не пошел на войну? Почему не услышал об этом вовремя? Возможно, он был слишком стар. Впрочем, взгляните на старого французского генерала Жоффра. Уж конечно, он моложе этого старого генерала. Генерал Фош [21] молится за победу. Французская пехота молится за победу, преклонив колена вдоль Chemin des Dames [22]. Немцы со своим Gott mit uns [23]. Что за вздор. Уж конечно, он не старше этого французского генерала Фоша. Он задумался.

Мэнди, официантка, поставила на стойку перед ним его стейк на косточке и подрумяненный картофель ломтиками. Ставя тарелку, она мельком коснулась его руки. Скриппс почувствовал странное возбуждение. Вся жизнь у него впереди. Он ведь не старик. Почему сейчас никто не воюет? Или кто-то воюет? В Китае война, там воюют китайцы, одни китайцы убивают других. Чего ради? Скриппс задумался. В чем, собственно, дело?