Это было странное и исключительно честное предложение. Видимо, Армандо основательно его обдумал.

Ллойд ответил «да».

Лицо Армандо залучилось радостью.

— Я скажу ей, что вы согласны, — сказал он.

— Нет, тио. Я сам скажу ей. Я ее попрошу. Только сначала давайте допьем, что у нас осталось. По-моему, тут нечего оставлять на потом. Как вы думаете?

— Да, нечего.

Время для строительства было явно неподходящее. И тем не менее, когда Ллойд и Изабелла выбрали себе место для жилья, деревня отложила все свои занятия, и строительство хижины было закончено в течение недели. На следующий день состоялась свадьба. Изабелла в белом платье, с блестящими косами, с опущенными вниз ресницами, держала за руку Ллойда. Роберто торжественно прочел слова из Библии. Конча плакала. Когда процедура была закончена, они поднялись с колен, и Ллойд поцеловал Изабеллу. И тут же забренчали гитары. Роберто принес мескаль и текилу. Ллойд напился до чертиков. Позже он вспоминал, как с невиданными доселе театральными жестами декламировал на английском две единственные заученные наизусть поэмы — «Даму Шалотта» и «Бесплодную землю». Вряд ли когда-либо строки Элиота о потерянных навсегда мячах от гольфа приходились так кстати. Обе поэмы были встречены восторженными аплодисментами. А чуть позже, когда он демонстрировал гостям старую американскую традицию проносить невесту через порог, он неуклюже споткнулся, треснув Изабеллу головой о косяк. Потирая ушибленное место, она сказала, что просто не понимает, как после всего этого американки могут выходить замуж по нескольку раз.

В течение последующих двух месяцев он твердил себе, что она всего лишь крестьянская девчонка, но она, как ни странно, оказалась совсем не по-крестьянски умна. Когда она сердилась или обижалась — а это бывало редко, — она преображалась до неузнаваемости. На лице ее пропадало всякое выражение. Оно становилось похоже на индейскую маску, невозмутимую и бесстрастную, словно было высечено из камня, и только сверкающие обсидиановые глаза указывали на то, что за этой маской кипит половодье чувств. Она могла быть чудовищно упрямой. Но от Ллойда могла терпеть все, и было ясно, что она, если будет нужно, умрет за него. И тем не менее ее преданность ни коим образом не превращала ее в рабыню. Она обладала достоинством и чувством гордости, хотя отнюдь не была образцом совершенства. Она была просто живым человеком, личностью, натурой глубокой и мыслящей. Двигалась она быстро, проворно и с такой легкостью и грацией, что Ллойд не уставал любоваться ею.

С точки зрения канонов, принятых в его прошлой жизни, фигура ее считалась далеко не образцовой. Низенькая, приземистая, она не отличалась тонкостью и хрупкостью, хотя толстой ее тоже назвать было нельзя. Во всем ее теле ощущалась какая-то резиновая гибкость, а мускулистость сочеталась с мягкостью форм, свойственной женскому телу. Она была игрива и, когда увлекалась, напоминала маленького бурого медвежонка. Кожа ее имела оттенок крепкого кофе с молоком и на ощупь была бархатистая, как персик. Сначала она показалась ему приземистой толстушкой, но потом в дрожащем желтоватом свете драгоценной керосиновой лампы он разглядел гладкие выпирающие округлости ее грудей, скульптурные изгибы бедер и живота и понял, что и эту фигуру смело можно было бы назвать классической. Она несла в себе самую сущность женской красоты, куда более естественной и вечной, чем холодная, бескровная красота, смотрящая со страниц журнала «Вог», и гораздо более жизненной и наполненной смыслом, чем бледная, самодовольная вялость красоток из «Харперс Базар».

Когда миновала первоначальная робость, физическая любовь стала для нее такой же естественной и необходимой, как чистый горный воздух, которым она дышала, как пища, которую она готовила. Она заявляла о своих желаниях с обезоруживающей откровенностью, не имевшей ничего общего с развязностью или бесстыдством. Выходя в наступающих сумерках из хижины, Ллойд любил наблюдать за нею, когда она стирала в ручье одежду, — косы взметались в стороны, лицо — снова за индейской маской сосредоточенной решимости, и тогда она представлялась ему каким-то непостижимым существом. А позже, когда ночная тень опускалась на землю и она снова приходила в его объятия, тело ее казалось ему чудом совершенства, и в эти минуты он понимал, что никогда в жизни не имел более близкого и дорогого человека.

С наступлением первого тепла работы прибавилось — они принялись за посадки. Теперь Ллойд мог тоже работать без устали. Мышцы его обрели прежнюю упругость. Пожалуй, никогда раньше он не чувствовал себя таким здоровым. От природы крепкое тело стало теперь еще сильнее. Среди остальных крестьян он был самым сильным, и его даже обуревала какая-то смешная примитивная гордость. Иногда он удивлялся, глядя на себя, гадая, не превратился ли он в растение из-за отсутствия умственного труда. Он не имел никакого понятия о том, что происходит в мире, и самое интересное — не горел ни малейшим желанием узнать. Иногда он проводил вечера в компании мужчин — они смотрели в долину и рассказывали друг другу загадочные истории.

Однажды ночью Изабелла приложила его руку к своему теплому животу и сказала:

— Мы сотворили маленькое существо.

— И это стоило нам немалых трудов, — ответил Ллойд, улыбаясь в темноту.

— Тяжелых трудов. Знаешь, я все думаю, какой он... Может быть, еще величиной с жучка, а может быть, уже такой огромный, как мышь.

— А имя у него есть?

— Пока нет. Для имени он еще слишком мал. Зато он уже носит бороду и любит мескаль.

Они долго молчали, потом Изабелла спросила:

— Когда ты уедешь?

— Скоро.

— Как скоро?

— Когда закончим посадки.

А где-то через день, когда она готовила пищу, он подошел и задумчиво сказал:

— Изабелла, я мог бы остаться и подождать, когда он родится.

Она резко обернулась и изумленно уставилась на него. Ллойд ожидал, что она обрадуется, но, когда она заговорила, в ее голосе слышалась пронзительная напряженность.

— Да! А потом дождаться следующего! А потом и их детей! Твоя борода уже станет седой, а ты все будешь говорить мужчинам: «Когда-нибудь я отсюда уеду, чтобы сделать то, что должен сделать». А они будут усмехаться тебе в спину и говорить своим женам, что Изабелла не позволяет Ллойду быть настоящим мужчиной. Нет уж, давай-ка уезжай! Уезжай как можно скорее и не возвращайся. Это мой ребенок, и когда-нибудь, когда он уже сможет понять, я расскажу ему всю правду, и он будет гордиться своим отцом!

Он уехал через три дня в костюме, который сохранила Изабелла, с аккуратно подстриженными волосами и бородой, в неуютных с непривычки ботинках и с единственным уцелевшим чемоданом. Он чувствовал себя до смешного неуклюжим и шатким, сидя на маленьком ослике, цокавшем копытцами следом за осликом Роберто. Оглянувшись, он видел, как они машут ему вслед. Изабелла с непроницаемым лицом, снова ставшим индейской маской... Бурное прощание у них было наедине... А еще через мгновение их уже стало не видно за выступом скалы.

Они добрались до Таласкатана незадолго до наступления сумерек, и Ллойд спросил у своего проводника:

— Я никогда не задавал тебе этого вопроса, Роберто. Как ты ухитряешься появляться здесь, не боясь нападения людей из Пинал-Бланко?

— Я не участвовал в той резне. Вообще ни в какой резне не участвовал... А вот это ты возьми себе. Это подарок людей из долины. Очень старая вещь.

Это был кинжал с резной рукояткой, изящными серебряными ножнами и тонким смертоносным клинком. На самом клинке он разглядел надпись, которую не смог прочесть. Роберто пояснил:

— Здесь написано: «Мной ты поразишь зло в самое сердце».

— Спасибо тебе, Роберто. И спасибо всем вам.

— Мы будем помнить тебя.

— Мне бы хотелось прислать вам кое-какие вещи. Как это сделать?

— Присылай их в Таласкатан человеку по имени Освальдо Морелла. Видишь вон тот магазин? Это его. Он честный человек. А я его предупрежу.