Но однажды он заболел. Они тогда трудились на одном из дальних склонов, долбя жесткую, каменистую землю и стаскивая ее в долину. Ллойд работал в безветренном месте, раздевшись до пояса, когда неожиданно пошел почти ледяной дождь. Люди бросились искать укрытие и, отсидевшись примерно час, пока шел дождь, снова вернулись к работе. Когда вечером все разошлись по хижинам, Ллойд понял, что болен. Он не мог есть и, навалив на себя все, что попалось под руку, никак не мог согреться. Его знобило и трясло, а позже, когда ему дали лекарство, он почувствовал такой жар, что не мог оставаться под одеялами. Наконец он уснул. Проснулся он примерно в полночь. Один из мальчишек тихонько постанывал во сне. Армандо и Конча располагались в соседней комнатке. Вместе с ним спали на тюфяках Изабелла и мальчишки. Днем тюфяки скатывались и убирались. Ллойда знобило, сросшаяся челюсть ныла. Он лежал полностью одетый, укрытый всевозможным тряпьем и все равно дрожал от холода. В очаге мерцали угольки, но даже при их слабом свете он мог видеть пар своего дыхания, легким облачком возносившийся через дыру в потолке.
Он старательно жмурил глаза, борясь с ознобом, и вдруг дернулся, когда кто-то тихонько дотронулся до его плеча. В полумраке он разглядел Изабеллу. Присев рядом с ним на корточки, она прошептала:
— Ты весь продрог...
— Ничего, все нормально.
— Нет, это не нормально.
Она куда-то ушла, потом вернулась, и он почувствовал, как она накрыла его еще чем-то.
— Не надо, Изабелла! Это же твое! Ты замерзнешь.
Она не ответила, а, откинув уголок одеяла, нырнула под него и прижалась к нему, согревая своим теплом.
— Не нужно делать этого. — Из-за дрожи он с трудом мог отчетливо выговаривать слова.
— Брось! Я так уже делала много раз, когда мы думали, что околеем ночью от холода. Я буду согревать тебя, вот увидишь.
— Изабелла, ты можешь заразиться от меня.
— Нет. Я никогда не болею.
И все же сама она дрожала, растирая его ноги и руки, согревая голову на своем теплом плече. Но Ллойд все никак не мог согреться. Тогда она задрала на нем и на себе рубашки и прижалась к нему всем телом:
— Вот теперь... теперь ты точно согреешься, мой бедняжка!..
Постепенно дрожь оставила его, зубы больше не стучали, и он поймал себя на мысли, что не хочет, чтобы, как только он согреется, она ушла к себе. Он хотел, чтобы она лежала рядом, хотел, чтобы ее растрепанные волосы касались его лба, хотел чувствовать тепло ее упругого тела. Он обнимал ее за талию. Ему хотелось ласкать ее, но он боялся, что она уйдет. Постепенно он начал осознавать, что держит в своих руках женщину. Он не был с женщиной уже очень давно. В последний раз — в той, прошлой жизни, но не в этой.
Постепенно он понял, что она чувствует сейчас то же самое — во всем ее теле ощущалось какое-то сдерживаемое напряжение. И тогда он отважился — его рука крепче сжала ее талию. Она задышала по-другому — глубже и чаще. Но может быть, ему это только показалось? И вдруг она сама прижалась к нему грудью. Он поцеловал ее в шею, она тихонько застонала...
Дети спали. Через дыру в крыше светила луна. Их соломенный тюфяк тихонько шуршал. Вдруг она едва слышно вскрикнула от боли и замерла. А потом в ночной тишине долго раздавался шорох тюфяка — этот ритм, родственный шороху земли и шороху океана, ритм вечной жизни, радости и счастья.
В предрассветной мгле он услышал, как хлопнула в дверном проеме козья шкура, и открыл глаза. В трех шагах, вглядываясь в его сторону, стоял Армандо. Ллойду казалось, что Армандо смотрит ему прямо в глаза, хотя в таком сумраке этого просто не могло быть. С щемящим сердцем он вдруг ощутил рядом с собой дыхание спящей Изабеллы. Голова ее лежала у него на плече, разметавшиеся черные волосы прикрыли ему лицо. И все же в этом полумраке можно было разглядеть, что ее тюфяк пуст.
Армандо ушел в другую комнату.
Когда Ллойд проснулся в следующий раз, солнце уже светило вовсю, хижина была пуста. Он встал. Он чувствовал, что еще слаб, но уже поправляется. То, что произошло ночью между ним и Изабеллой, казалось ему чем-то нереальным. Но тюфяк был запачкан кровью, и это говорило об обратном. Ллойд был потрясен собственным поступком, ему было стыдно при мысли о том, каким до омерзения банальным и бесчестным способом он отплатил за гостеприимство.
Когда в хижину вернулись Изабелла и Конча, чтобы накормить его, в атмосфере чувствовалась напряженность. Обе старались избегать его прямого взгляда и проронили всего несколько слов. Ллойд ел без аппетита. Ему все никак не удавалось остаться с Изабеллой наедине, и, устав слоняться без дела, он ушел в горы на свое обычное лежбище. Он жарился на солнце, чувствуя, как оно выгоняет из него болезнь. Потом он даже отважился встать под холодные струи водопада.
На обратном пути он встретил Армандо — тот возвращался с работы раньше обычного и на этот раз один. Ллойд подождал его и, когда тот подошел, сказал:
— Я хочу поговорить с вами об одном деле.
— Да, нам необходимо поговорить.
— Я должен вам сказать...
Армандо жестом остановил его:
— Сеньор Ллойд, сначала я поговорю с Изабеллой и Кончей. Может, подождете меня там, где вы обычно загораете?
— Конечно!
Он ждал час. Наконец пришел Армандо и опустился рядом с ним на плоский камень.
Ллойд начал первым:
— Сеньор, я поступил плохо...
— Пожалуйста, давайте говорить буду я. Я сам скажу, что плохо, что хорошо, а что не имеет значения. Вот, возьмите...
Он достал из кармана бутылку мутного мескаля, вытащил зубами пробку и протянул бутылку Ллойду. Ллойд отпил и вернул бутылку. Армандо тоже выпил, еще раз предложил Ллойду и, когда тот отказался, заткнул бутылку пробкой и осторожно поставил ее между камней.
— Вы ведь не женаты?
— Нет.
— Здесь мы не можем обеспечить Изабелле такую жизнь, какая должна быть у женщины. В Пинал-Бланко она бы тоже скоро стала вдовой.
— Понимаю.
— Она ухаживала за вами больше остальных. Я человек эгоистичный и вообще не хотел у себя в доме таких проблем. А ей это было необходимо. Наверное, когда ухаживаешь за больным, и рождается любовь.
— Любовь?!
— Она полюбила вас. Полюбила сильно. Только дурак не заметил бы этого. Вы набрались сил, и то, что произошло, было неизбежно.
— Этого бы не произошло, если бы...
— Значит, это произошло бы как-то по-другому или по другой причине. Вы поймите, тут я должен выступать как отец.
— Я понимаю.
— Но я не дурак и немножко знаю, что такое жизнь. Я всегда дивился на североамериканцев, на этих бледнолицых людей, которые приезжают в больших сверкающих автомобилях, таская с собой миллионы песо и коробочки для фотографирования. Они останавливались у нас в деревне. Я неграмотный крестьянин, сеньор Ллойд, но я всегда думал, что эти бледнолицые люди не могут считаться людьми. Людьми такими, как я сам. Но теперь я кое-что понимаю. Вы — первый из них, кого я знаю лично, с кем я разговаривал. Вы живете в моем доме. Вы мне симпатичны. Вы обладаете тактом и не боитесь работы. Вы не плачете, когда вам больно. Вы мужчина, такой же человек, как я.
— Спасибо.
— Зачем благодарить за правду? Я понял, что вы за человек. Хоть я и неграмотный, но кое-что понимаю. Здесь не ваш мир. Вы упали в него сверху, и в свое время вы вернетесь туда, откуда пришли. Поэтому с моей стороны было бы глупо просить вас жениться на Изабелле и жить здесь всю оставшуюся жизнь. Что бы это был за брак? Важный американец, образованный и высокий, как дерево, женится на мексиканской девушке из никому не известной деревушки. Об этом и подумать нельзя! Но в этом-то вся и проблема. Она любит вас. Для нее счастье — быть с вами, как сегодня ночью. Для нее было бы счастьем родить от вас ребенка. Она знает, что рано или поздно вы уйдете, и мы все знаем зачем. В этом-то и вся проблема. Я мог бы сказать вам и Изабелле: живите друг с другом, пока он не уйдет. А что будет потом? Здесь у нас нет церкви, но мы честные люди — мы могли бы считать вас мужем и женой, отложив свадьбу на время. Нет, я не умоляю вас, я просто прошу. Я разговаривал с Роберто, с Росарио, с Кончей и Изабеллой — все они согласны, что мы могли бы считать это браком. Мы построили бы для вас жилище, а потом, когда вы уедете, вы просто могли бы считать, что ничего не было. Ведь это не официальный брак, и те слова из Библии, которые прочтет Роберто, не смогут удержать вас здесь или запретить вам жениться у себя на родине. Вы поймите, так было бы легче и лучше для всех. Она молодая, сильная девушка, и такая жизнь хотя бы частично даст ей то, чего она, возможно, не получила бы никогда. Если даже вы уедете, то ее все равно будут считать замужней, и ни одна женщина не сможет пристыдить ее или посмеяться над ней. Над ней или над ее ребенком. Прежде чем вы ответите, сеньор Ллойд, я скажу еще только одно. То, что произошло, — это повод для праздника. Подождите, не отвечайте. Сначала хлебните из бутылки и подумайте. А потом ответите.
