— Значит, зарежете его.

Ллойд смотрел на этих людей и вдруг понял, что до сих пор не был с ними честен до конца. А ведь они столько сделали для него! Он задумался, старательно подбирая слова, зная, как трудно будет объяснить отвлеченные понятия.

— Я расскажу, как все было. Всему причиной деньги и женщина. И здесь мне, к сожалению, нечем похвастаться.

— Вы не обязаны это рассказывать, — сказал Армандо.

— Нет, обязан. — Ллойд смотрел на Изабеллу — опустив глаза, она разглядывала сложенные замочком руки. — И деньги, и женщина... принадлежали не мне. Я присвоил их. И меня разыскали. — Он смотрел на бесстрастные лица своих собеседников. — Только в жизни не все делится на черное и белое. Присвоив деньги, я стал вором. Но эти деньги были украдены ими у других людей. Как вор я украл чужую женщину. Но я сделал это, потому что она была очень несчастна. Она не видела в жизни ничего, кроме побоев и унижения. Она просила меня увезти ее, а я искренне хотел ей счастья. Эти люди нашли нас. Они вели себя как звери со мной и с этой женщиной. Особенно с нею... А потом они убили ее. Вот почему я теперь должен убить их. Пока я не сделаю этого, я не смогу чувствовать себя человеком.

Признайся он в подобных вещах у себя на родине, его сочли бы высокопарным позером. Он даже не был уверен, что в другое время и в другом месте смог бы сам признать необходимость такого убийства. Но здесь все почему-то было ясно. Армандо и Роберто понимали его. Они никогда не стали бы говорить о тщетности и бесполезности мщения. Для этих людей месть была делом чести.

Они долго молчали, потом Армандо пожал Ллойду руку и сказал:

— Вы правильно сделали, что рассказали. Теперь вам будет легче.

Открыв бумажник, Ллойд выгреб из него все песо и положил их на колени Конче:

— Вот, возьмите. Только это не плата, а подарок. Ведь у вас большая семья. Если разрешит Армандо, я останусь у вас, пока окончательно не окрепну. Потом уйду. На эти деньги вы сможете накупить в Таласкатане много нужных вещей — одеяла, теплую одежду...

Коснувшись денег, Конча подняла глаза на Армандо. Тот одобрительно кивнул.

— Спасибо, — сказала женщина. — У нас здесь и впрямь холодные зимы.

Роберто ненадолго ушел и вскоре вернулся с огромной бутылью мескаля. Быстро достали глиняные чашки. Напиток отдавал немного лаком, немного серой и обладал поистине убойной силой. Пришел Росарио со старенькой гитарой, за ним потихоньку подтягивались остальные. Люди пели, плясали, и в конце концов Ллойд мог бы поклясться, что в крошечную комнатушку набились все двадцать восемь человек. Сам он сидел на своем тюфяке, прислонившись спиною к стене, наблюдал за общим весельем и пил все, что ему наливали. Тысяча сто песо считались для этих бедняков немалыми деньгами, так что для них это был настоящий праздник.

К нему подошла Изабелла, разгоряченная, раскрасневшаяся, присела рядом, отпила из его чашки. Ллойд взял ее за руку. Она хотела вырвать руку, но Ллойд удержал ее. Чуть отстранившись, она сидела напряженная и скованная.

— Не понравилось, что я рассказал про чужие деньги и женщину? — спросил Ллойд.

— Красивая она была? — Этот краткий вопрос почти затерялся среди всеобщего гула.

— Для кого-то, возможно, красивая.

— А для тебя?

— В свое время — да.

Ответ, похоже, ее устроил.

— Изабелла, а где твои родные?

— Здесь.

— Нет, я имею в виду твоих родителей, сестер и братьев.

— Их нет в живых, — спокойно проговорила она. — Все они погибли в той резне в Пинал-Бланко. Отец мой был вожаком. Они с Армандо братья. Мы считали себя сильными, вот и потеряли осторожность. Они пришли ночью, врывались в наши дома, жгли, грабили... В ту кровавую ночь погибло около сорока человек... Среди них мои родители, брат и две младшие сестренки. Это была давняя вражда, она началась, когда меня еще не было на свете. Знаешь, мы суровый народ — у нас воюют даже дети. Я, к примеру, получила вот это. Смотри!

Она подняла юбку, показав Ллойду длинный белесый шрам на бедре.

— А по тебе не видно, чтобы ты грустила.

— Я грущу, Ллойд. Вспоминаю и грущу. Только стараюсь не зацикливаться на этом. Ты только представь — наш дом был лучшим в деревне.

— Давно это случилось?

— Пять лет назад. Мне было тринадцать.

— А сейчас ты не можешь вернуться туда?

Она подняла на него удивленные глаза:

— Вернуться туда?! Мне, дочери Эмилиано Кальдерон-и-Вега? Единственной оставшейся в живых дочери вожака? Да я не дожила бы там и до вечера!

— Не понимаю.

— Тогда слушай. Все очень просто. Здесь нас двадцать восемь, а когда-нибудь, даст бог, будет сотня. В основном это будут молодые мужчины. Возможно, среди них будут мои сыновья. Они обязательно узнают о том, что произошло. Я сама расскажу им. Они вырастут сильными, смелыми, и в них будет много злости. Понимаешь?

— Понимаю.

— Придет время, и мы разработаем тщательный план. Мы наберемся сил и вернемся. Наши мужчины вернутся. Ты еще плохо знаешь эту страну. Здесь ничто не забывается, даже через сотню лет. Если здесь воюют, то не на жизнь, а на смерть, а полиция и армия просто бессильны. Да, мы будем воевать!.. Мы будем мстить!

— Но неужели... вы способны платить такой жестокостью?

— Да, способны, хотя, возможно, в таком обычае нет ничего хорошего. Мы бы и сейчас так поступили, если хватило бы сил. Но даже если сами мы не доживем до дня мести, за нас это сделают другие, наши дети. Конечно, мне бы не хотелось этого... А там у меня остались подруги, и сейчас они все уже замужем.

— Значит, ты тоже выйдешь замуж, родишь сыновей и воспитаешь их в ненависти к людям из Пинал-Бланко?

— Нет, Ллойд, я не выйду замуж.

— Почему?

— А ты приглядись к танцующим. Видишь среди них молодых парней? Нет! Ты видишь только женатых стариков, детей да вдов. Самый старший из мальчишек — Пепе. Когда ему исполнится шестнадцать, мне будет двадцать один. Конечно, я могла бы выйти за него, но ведь к тому времени подрастут и его ровесницы. Я уж не говорю о том, что он мой племянник. Нет, мне остается быть только тетей. Я буду тетей каждому из них, буду учить малышей, потому что сама когда-то ходила в школу, хотя и недолго. Да, я могла бы учиться, могла бы поступить в университет, а потом стать настоящей учительницей, и меня бы все уважали.

— Хорошо. Предположим, твои сородичи перебили бы врагов и прогнали их из деревни. Но разве те, в свою очередь, не могли бы тоже собраться с силами и вернуться, чтобы отомстить?

— Могли бы.

— Тогда в чем же тут смысл?

Она взяла у него чашку.

— Какой ты непонятливый, Ллойдито! Хочешь знать, в чем смысл? Да все просто как дважды два. Ведь это дело чести. Вот ты собираешься уничтожить своих врагов только потому, что должен сделать это. Разве не так?

— Так.

— Ты уничтожишь их и только тогда снова почувствуешь себя мужчиной. А через год или два придет их друг, чтобы отомстить за них. Такое ведь возможно?

— Да.

— И ты говоришь, в этом нет смысла. Но ведь весь этот год ты проживешь с гордо поднятой головой, как настоящий мужчина. Понимаешь, Ллойдито? Так неужели же в этом нет смысла? Даже если это будет не год, а всего месяц! Или неделя. Или всего короткий миг. Короткий миг истины!

— Ну, не знаю...

— Не знаешь! А я тебе скажу. Вот представь, будто ты сказал себе: я не стану их убивать. Представь, что ты побоялся, счел, что это слишком сложно и слишком опасно. Мне повезло, я остался в живых, будто бы сказал ты себе. Так чего же мне еще надо? Лучше забуду о них и буду жить спокойно. Так решишь ты. И кем ты тогда будешь? Испуганным зверьком, спрятавшимся в нору. Разве сможешь ты, гордо расправив плечи, смело ходить по улицам? Разве сможешь посмотреть на женщину или весело пировать с друзьями? Нет! Тебе всегда будет мешать страх. Ты побоишься открыто смотреть людям в глаза, а в твоих они прочтут вину и оправдание. Вот сейчас ты мужчина, потому что знаешь, что нужно сделать, и ты уверен, что обязательно сделаешь это. Сейчас твоя душа чиста и ты в ладу с самим собой. Поверь мне, это видно со стороны. Ты и выжил-то только потому, что мысль о мести придавала тебе силы. Так почему же ты не хочешь увидеть такой силы в нас? Представь, что с нами будет, если мы побоимся вернуться. Что нам останется? Бороться за жалкое существование в этом диком, малопригодном для жизни месте? Ну уж нет! А значит, нам придется тайком, украдкой разбрестись по чужим деревням, где есть врачи, школы, церкви, но где мы всегда будем чужаками. Там мы никогда не сможем прямо смотреть людям в глаза. Там наши мужчины будут кастрированы страхом, а женщины не смогут гордиться своими сыновьями. Нет, Ллойдито, для нас это вопрос жизни и смерти. Для нас это вопрос чести. Ты только попробуй понять это. — Она от возбуждения икнула и в заключение изрекла: — Lo siento mucho, pero creo estoy borracha tambien.