Укрыв лодку на берегу Коломенского, недалеко от ручья и Голубого камня, где мои суеверные бесплодные современницы выпрашивали себе потомство, я поспешила в сторону бывшего Каширского шоссе, разбитого и заросшего, по пересечении которого я окажусь в «пригороде» вампирской империи. Над моей головой, в густых кронах деревьев, пели птицы, то здесь, то там дорогу перебегали зайцы, которых развелось здесь так много, что мы все чаще называли Коломенское Заячьим лесом. Животные и птицы уже почти перестали бояться новых людей. Во времена Страшных дней животные сделали свой выбор – единодушно и кротко заняли сторону человека, и мы сознательно отказались от мяса, если не считать временно свихнувшихся Матерей (звери великодушно прощали нам такое вынужденное отступление от новых законов). Не то чтобы наши желудки утратили способность переваривать мясо, но это было каким-то новым этапом в эволюции человека, в отношениях между всеми божьими тварями Земли, и мы быстро вернулись к истокам, когда братья наши меньшие действительно были нам братьями. Вампиры не питались животными, никак к ним не относились, не убивали и не преследовали, но те безошибочно определили их мертвую природу. Когда человечество переживало свой крах, все прирученные и не прирученные звери и птицы, единодушно отвернулись от чудовищ – и были за нас в войне, которая их не касалась. Когда приближались вампиры, птицы прекращали петь. Собаки и кошки, жались к нашим ногам, предупреждая об опасности, и, если в лес, где прятались люди, ступала нога вампира, он словно застывал. Безмолвным и безликим он казался вампирам, и только мы получали тайные знаки, указывающие места, где можно было укрыться от врага. Особенно много животных сейчас развелось в Терехово. В Храме их было великое множество – они помогали нам укрывать наших детей, к тому же мы знали – воина света, спасителя Земли, нужно воспитывать любовью ко всему живому. Мы окружали их зверями, в том числе дикими, и дети уже кормили с руки медведей и волков, сов и лисиц, как завещал нам Бог.

Лес, наполненный птичьим пением и шорохами, которые производили мои верные друзья, казался сказочным. Недолгий путь наполнил сердце еще большим покоем и радостью, чем река. Я свернула левее, а справа остался нетронутый церковный ансамбль – теперь символ фальши и предательства. Церкви утратили свой священный ореол задолго до того, как наш враг явил свое лицо. Можно сказать, что институт церкви так и не оправился после советских времен. Напротив, превратившись в казенную коррупционную систему, где, как и повсюду, решения подкреплялись взятками, а теплые места распределялись по крови, а не по свету, она еще больше растлевала души. Приходя в православную церковь, покупая свечи, я смотрела на прилавки, где продавались талисманы и мантры; приезжая в Европу, любовалась сумками, куртками и кошельками, которыми бойко торговали в католических храмах, а потом слушала рассказы священников о том, как Иисус громил в храме такие же прилавки 2000 лет назад… Все эти двойные стандарты воспринимались нами как данность, но, утратив контакт с богом – пусть хоть какой-никакой, мы все больше погружались в пучину страха, который в итоге поглотил цивилизацию.

Когда я вышла на Каширское шоссе, солнце вовсю заливало трещины в асфальте с прорастающим из них кустарником. Нега, накрывшая меня в лесу, была сброшена как наваждение. В воздухе разливался запах серы, свалок, гниения. Торчащие из земли сваи, куски арматуры, не обвалившиеся стены многоэтажных зданий открылись моему взгляду на много кварталов вперед, как остовы скелетов древних китов, во чревах которых сгинуло так много людей. Теперь путь до Бутово стал намного короче и проще, чем был в наше время (хотя вряд ли кому-то тогда пришло в голову преодолевать его пешком). Я шла очень быстро, хотя солнце начинало припекать, и я потела под его теплыми лучами. Когда-то мы оставляли так много энергии в тренажерных залах, а теперь каждый день был одной сплошной тренировкой на силу и выносливость. Вскарабкавшись на гору мусора, судя по торчащей вывеске «Пятерочка», бывший супермаркет, я заметила, как что-то блеснуло в пыли. Нагнувшись, я достала полусгнившую упаковку с маленьким автомобилем внутри. «Ну вот и подарочек для моего Вальки», – мысленно улыбнулась я, освобождая от упаковки игрушку и засовывая ее в карман. И мне не было чуждо чувство черного юмора. Я бы предпочла подарить ему пачку каких-нибудь купюр – желтых, зеленых, розовых, словно сувенир из забытой нами навсегда осени, но где теперь найдешь хотя бы одну купюру?! Долгое время денежные средства аккумулировались в руках вампиров, создавая все большее социальное напряжение. Власть сильных пугала людей все сильнее, все призрачнее становилось будущее. Но социальное неравенство было таким же призраком, как и множество других. Настал день, когда обращенные собрали один большой костер, к которому в течение месяца свозили вагонами деньги, и жгли их. Большой костер стал свидетельством их окончательного воцарения на троне человечества – их превосходство больше не нуждалось в бумаге, кровавое зарево, вставшее над костром, стало символом торжества власти иного характера. В обиходе осталась лишь мелочь – медные и серебристые монеты, потерявшие всякую ценность, которые использовались лишь в империях вампиров – мелочь служила неким условным мерилом трудов невольных, которые прекрасно осознавали, что трудятся на себя, а расплачиваются с вампирами своей кровью не за какие-то блага, а всего лишь за свое жалкое существование. Монеты были и у повстанцев, точнее – у разведчиков. Наши дети знали о том, что они в обиходе, но уже не совсем понимали, зачем они нужны – эти кружочки из металла разных цветов, разных времен, которые мы собирали для них как артефакты, материальные иллюстрации к историческим событиям, о которых рассказывали им отцы.

Я шла по пыли и развалинам, ориентируясь на виднеющиеся вдали крыши жилых бараков, фабрик, серый дым, вываливающийся из труб толстыми серебряными снопами, отравляющими воздух. Приблизившись к окраине города, я достала из рюкзака солнечные очки – очень ценную для меня вещь. Мой взгляд привлекал внимание, и, если вампиры, особенно не различающие оттенков, считали их серыми, мои глаза все еще были ярко-голубыми. Этот вызывающий цвет – не блеклый, как у невольных, словно вылинявший от недостатка пигмента, а яркий, ледяной, привлекал внимание все еще живых, хотя и обреченных, людей. На всякий случай я старалась не встречаться с невольными взглядом – склонные к неожиданным истерикам, они могли меня выдать. Улица, по которой я шла в сторону завода переплавов, была пустынной. Асфальтовая дорога была завалена обломками обрушенных зданий, поэтому я шла уже по утоптанной тысячами ног земле, образованной по краю рассыпающегося бордюра. Мои шаги, как и шаги торопливо шмыгающих невольных, были практически не слышны, мы скользили, как тени, призраки в этом чужом для нас мире. По мере приближения к цели улица оживала – здесь стояли бараки, где обитали семьи, работающие на заводе. Тут они готовили свою зловонную пищу, тут же справляли нужду, кое-как мылись. Зловоние здесь было как в городах средних веков (а я-то еще мечтала когда-то оказаться в такой атмосфере). Из-за угла, куда мне следовало повернуть, вышла бабка, тащившая телегу с каким-то барахлом или объедками. Ее осунувшееся серое лицо на миг поднялось от дороги, невидящим взглядом она скользнула по моим очкам, снова поспешно опустила голову к земле и прошелестела мимо, как грязная серая крыса. Вряд ли по возрасту она была старше меня, скорее моложе. Неужели такого смирения хотел от нас Бог?! Я думаю, что и это понятие мы сами для себя подменили – уж больно оно было удобным для нашей цивилизации. Теперь мы получили вот таких – смиренных и послушных, но не воле божьей, а воле вампиров скотов. Свернув за угол, я наконец увидела деревянный барак, выкрашенный какой-то желтой, напоминающей по цвету мочу краской, с вывеской «Наше бремя». Понятно, что бар был построен уже при вампирах – с их разрешения, рабочими фабрики. Не думаю, чтобы в невольных осталась хотя бы крупица чувства юмора, чтобы придумать такое название. Скорее всего, это была ирония вампиров – смотрящих, которые следили за каждым шагом своих рабов. А может быть, шутка повстанца-разведчика, который веселья ради подкинул эту идею кому-то из обращенных. Повстанцы никак не влияли на ход событий в империях вампиров, но иногда, хулиганя, все же самоутверждались – как дети, которые шалят только лишь потому, что могут. Потому что так чувствуют себя живыми.