— Это выход, — согласился Сперанский. — Паны могут испугаться, что останутся вообще без «быдла», что пахать будет некому. И будут искать компромисс. Но в любом случае возникнут проблемы судебные…

— Михал Михалыч, проблем у нас — куда ни кинь, всюду клин. А решать надо. Я не верю, что наш западный форпост в том виде, в котором он есть, не выкинет фортель в самый неподходящий момент.

Сперанский тогда не понял, на что я намекал. Никто бы не понял. Сама мысль, что война может приблизиться вплотную к нашим границам, не укладывалась у русских в голове.

«Кого нам бояться, французов? — думали они. — Так они далеко, за Рейном».

Я оглянулся на жену.

Она с сонным видом любовалась огнем в камине.

— Дорогая, как ты смотришь на то, что вместо Варшавы мы заедем в Пулавы?

Мария Федоровна встрепенулась как боевой конь.

— К этой вертихвостке, Маринке?

Она имела в виду Марию Вюртембергскую, урожденную Чарторыйскую, жену своего брата Людвига. После того как он отказался воевать с русскими в 1792 году, последовал развод. Инициатором выступила Маринка. Понятно, что Мария Федоровна ее на дух не переносила.

— Нет, дорогая, не к твоей бывшей невестке, а к молодому князю Адаму.

Жена удивленно на меня вытаращилась.

— Он же при дворе сардинского короля!

— Уже нет. Я назначил ему встречу. Он предложил свой дворец в Пулавах.

— Если ты уже все решил, зачем спрашивать? — надула губы жена.

Но ненадолго. Любопытство победило. В ее голове не укладывалось, что у меня могут быть какие-то дела с человеком, забравшимся в постель к нашей невестке.

— Он будет не один, — загадочно сообщил я.

— А кто еще?

— Увидишь.

В Пулавах, роскошной поместье с великолепным английским парком, помимо представителей клана Чарторыйских собрались главы не менее знатных магнатских семей — Потоцких, Браницких, Ржевусских и еще несколько менее влиятельных.

Сборище никак не афишировали, все делалось в глубокой тайне. Вроде как случайно встретились, так совпало.

Радзивиллы, Понятовские, Самбушко, Олизары на данный момент пророссийский курс не поддерживали, поэтому их не звали. Часть борцов за независимости носилась с идеей всепольского восстания. Другая — с восстановлением королевства через предложение короны прусскому королю. Он, понятно, отмахивался, наивно полагая, что немецкий порядок рано или поздно панов образумит.

Впрочем, все очень условно. В рамках одного клана хватало сторонников разной ориентации — и патриотической, и прорусской, и пропрусской. В Пулавы приехали те, кто разочаровался во Франции и кому прусский чиновник надоел хуже горькой редьки.

Идея этой встречи исходила от Цесаревича Александра. Он продолжал поддерживать отношения с Адамом Чарторыйским.

Шустрый поляк прислал моему сыну дерзкий проект — восстановление польской государственности с помощью России.

Начать с автономии в Литве, посеяв в польском обществе зерна надежды, что освобождение придет с востока, а не запада.

А когда польский флаг снова взовьется над Варшавой, можно выбрать на королевский трон русского цесаревича. Рано или поздно Александр взойдет на русский трон, и эта комбинация приведет к личной унии между возрожденной Польшей и Российской Империей.

— Ах какой ты молодец, юный Чарторыйский! — посмеивался я, выслушивая этот бред. — Давайте перекроим карту Европы, и все для того, чтобы Польша возродилась в границах 1772 года.

— Она останется в составе России, — гордо возразил князь. — А на континенте — всего пять государств. Россия, Англия, Австрия, Франция и Пруссия.

Адам-Ежи, смуглый, кареглазый, красавец каких поискать, мог вскружить голову кому угодно, но только не мне. Его либеральные мечты так и останутся мечтами.

— Ну и зачем мне такое счастье? Особенно Великая Польша? — уже веселился я, ухохатываясь в душе: вот они — корни психологии гиен Европы, как окрестил поляков Черчилль.

Самое забавное, что они с легкостью пожертвовали Италией, где так любили отдыхать. Меня так и тянуло за язык спросить, куда они собрались определить папу римского.

— Вам же, сир, нужны союзники, — осторожно прошамкал старик Потоцкий, отчим де Витта.

— Союзники — для чего? Напасть на Пруссию, чтобы Варшава стала польской?

— А договориться? Компенсировать ее потерю Южной Пруссии за счёт земель германских княжеств?

— То есть согласия герцогства Мекленбург-Шверин, к примеру, спрашивать не нужно?

Поляки закатили глаза. Кого интересует мнение мекленбуржцев?

— Ваше Величество! Вы же согласились с нами встретиться, — упорствовал Адам. — Если из Петербурга нам перестанут говорить: «Сначала забудьте, что вы поляки, а потом будем договариваться»; если нам с чистой душой скажут: «Вы можете быть поляками и при этом быть нашими союзниками», тогда вы обретете наши сердца.

— Все так думают? — я обвел взглядом собрание.

Большинство было за проект Адама. Лишь Потоцкий выглядел неуверенно, да оно и понятно: с такой женой, как мать де Витта семейные дела превыше общественных.

— Вот что я вам скажу, панове. Про Литву забудьте, — отчеканил я. — Никакой автономии не будет.

Общий горестный вздох.

Князь Адам, молодой политический мечтатель, хотел несбыточного и заразил им своих сподвижников — чтобы Россия перестала выглядеть как ещё один завоеватель и начала позиционировать себя как покровитель восстановления польской государственности.

Безусловно, за его наивным идеализмом, как это часто случалось в истории, скрывалось здоровое зерно, эффект Кассандры. Если великая и мощная Россия не свернет со своего пути, Польша ее возненавидит.

Оно мне надо — думать о Польше? Что России до ее ненависти?

Это с одной стороны. А с другой — ляхи это такая заноза, что как ни крути, а их дела надо как-то решать.

Вон, князь Адам затрясся, словно ему шершня в штаны сунули.

— Государь… — воскликнул он по-русски, но был остановлен властным взмахом моей руки.

— Дозволяю открыть в Вильно центр польской культуры. Под его вывеской можете разрабатывать проект будущей Польши без определения границ. Систему органов государственной власти, состав правительства, будущие преобразования. Своих крестьян освободить не хотите? — с невинным видом поинтересовался я.

Мой вопрос вызвал такое омерзение на лицах панов, словно позволил себе пукнуть в приличном обществе.

— Не хотите, как хотите, — тут же поправился я. — А с диссидентским вопросом как быть?

Магнаты скривились, словно лимон раскусили, и заверили меня, что будут работать над этим вопросом.

— Различие христианских исповеданий не должно влиять на гражданские и политические права людей, — пафосно провозгласил Чарторыйский.

О, вы это польским евреям расскажите, которых повстанцы каждый раз, когда восстанут, будут вешать в товарном количестве. А, они не христиане? Ну тогда униатам, которых держите за скотину.

Тема религиозной веротерпимости в бывшем польском королевстве — еще один камень преткновения, помимо границ. Гонения на лиц некатолических конфессий дали России, Австрии и Пруссии повод вмешиваться во внутренние польские дела, и в итоге все закончилось разделами.

Собравшиеся магнаты об этом хорошо знали. А также о том, католическое духовенство влияло на мелкую и среднюю шляхту, и из этой среды выходили самые непримиримые.

Если я допущу, из нее же Наполеон в будущем наберет в Великую армию наиболее отмороженных — зверей в человеческом обличье. Судьба их будет незавидной, но бед они натворить успеют немало.

Именно этого я и хочу избежать. Именно по этой причине сижу здесь и слушаю завиральные идеи. Ты, мол, отдай нам свой волей Литву, дай на ноги встать. А время пройдет, мы и до Киева доберемся.

Об этом пока ни слова, но ведь плавали, знаем, где пределы алчности поляков.