— Они вместе с великим князем Константином Павловичем собрались в личных комнатах императрицы.

— Из Зимнего нет новостей?

— Все спокойно, — удивился Котлубицкий.

— Хочу посмотреть, как размещаешь войска.

Измайловцы, топая суконными сапогами по замерзшей земле и держа идеальное равнение в трехшереножном строю, разворачивали фрунт, имея в тылу Мойку и укрепления замка.

— Стой! Слушай! К ноге!

Замерли.

Батальоны стояли молча и грозно, освещаемые пламенем воткнутых в землю факелов. Офицеры на флангах. Несколько пушек из числа замковой артиллерии выкатили в промежутках между ротами.

Обученных расчетов при них не было — на случай тревоги к орудиям приставляли солдат из караульной команды. Очевидный просчет в обороне, но кто же знал, что дойдет до реального столкновения у рвов Михайловского замка?

— Солдат кормить мясом и кашей с дворцовой кухни. Водки не давать.

— Вам бы тоже поесть, государь.

Я отмахнулся и впал в задумчивость, уставившись на горящий факел.

В ожидании прошло несколько часов.

Из Петропавловки вернулся Тормасов и привел большую часть своих людей. Теперь у нас была и кавалерия.

Отчитался:

— Предатели заключены под крепкий караул. Глава Тайной экспедиции ждет ваших указаний. Генерал-прокурор Обольянинов находится с ним и просит разрешения приступить к допросам.

— Спохватился, старый дурень, — выругался я. — Не до них мне сейчас. У нас тут война намечается.

Тормасов, непохожий на себя, смотрел мертвым взглядом и молчал.

Его расспрашивали о событиях на Английской линии, но он не проронил ни единого слова.

Солдатам раздавали драгоценные фарфоровые тарелки с дымящейся кашей с мясом.

В 22−00 привычного «Император спит!» город не услышал.

Ну и правильно, я же не спал, как и тысячи верных мне русских людей, напряженно вглядывавшихся в притихший город, в ровное и пустой Царицын луг и мертвый Летний сад.

Ближе к полуночи, уставшие, замерзшие, истомленные ожиданием, успевшие и попить чаю, и сбегать погреться в замок, мы увидели приближающиеся огни со стороны Миллионной. Словно река лавы выплывала из непроглядной февральской ночи, целеустремленно направляясь к Михайловскому замку.

— Пожаловали! Думал утра дождутся, — сплюнул на землю Малютин.

— Принимай командование на себя, — предложил я Котлубицкому.

Пылающая желто-красная река, превратившись в озеро, надвинулась и встала на расстоянии шагов в триста. Факелы высвечивали из темноты контуры шеренги солдат, офицеров в шубах и небольшую группу дворян с оружием в руках.

Линия огней у нас, линия огней у них. Взлетно-посадочная полоса, да и только. Вопрос в том, кто и куда по ней взлетит.

— Кавалерией с фланга пугануть, каре расстрелять картечью. Дел на полчаса, — раздался за спиной насмешливый голос.

Окружавшая меня конная группа генералов и офицеров глухо заворчала.

— Еще раз такое ляпнешь, поедешь в Анадырь чукчей по тундре гонять, — вызверился я.

Угроза была серьезной. Хоть полувековая война с чукчами закончилась и с ними теперь пытались жить в мире, воспоминания о ней никуда не делись. А ну как решит царь-батюшка восстановить срытую анадырскую крепость?

Офицер поспешил спрятаться за чужими спинами.

— Полагаю, большинство семеновцев стоят и думают, как выбраться из этого дерьма. Не верю я, что доброй волей сюда пришли, — послышался куда более толковый комментарий от Котлубицкого.

— Братцы! На кого руку подняли⁈

Перед строем мятежных гвардейцев вылетел бесстрашный Малютин, шпоря коня и держа шпагу подвысь.

Семеновцы ответили угрюмым молчанием.

Их ряды расступились.

Двое дюжих гренадеров вынесли на руках Зубова-младшего. Обычно он передвигался на коляске или костылях, на лошади ездил, используя протез, но в сложившихся обстоятельствах поступил так, как часто делали боевые генералы, не желая покидать рядов, несмотря на ранения.

Валериан Александрович был из таковских. Юный красавец, не чета трусливому Платону, он храбро бился при Измаиле на самом трудном участке, потерял ногу в боях с Костюшко, а посланный на Кавказ прославился взятием Дербента и прочих городов на Каспии. В 25 лет стал генерал-аншефом. Солдаты его любили.

Так вот куда он пропал! Семеновцев с толку сбивал, пока его искали!

— Царь подменный! — закричал он, срывая голос. — Истинного хотим! Александра! Ему Империю матушка Екатерина завещала!

— Белены объелись, ваше высокопревосходительство⁈ Орловым себя возомнили⁈ — заорал с высоты коня Малютин. — Гвардейцы, вы кого слушаете? Генерала в отставке! А главный вам командир — то Его Императорское Величество, и он вам повелевает возвращаться в свои квартиры!

— А пусть выйдет сюда и сам скажет! Аль забоится? — не унимался Зубов.

— Семеновцы! — поднялся в стременах Малютин и взмахнул обнаженной шпагой. — Вспомните о присяге!

— Пошто Цесаревича арестовали? — послышались редкие крики.

— Молчи, чучело огородное, молчи!

— Царской грозой нас не напугаешь и посулами не прельстишь!

— Отнял он стыд у казни, а у награды — достоинство, прусские порядки завел, гвардию ни в грош не ставит.

Кто кричал, непонятно, однако ж, судя по обвинениям, выступали офицеры, а не рядовые. Простым солдатам Павел скорее угождал. Даже в наградах. Серебряная медаль «За храбрость» и знак отличия ордена Святой Анны для нижних чинов. С чего бы им жаловаться?

— Измена! — выкрикнул Малютин.

— Уезжай, Петр Федорович! Не доводи до греха! — заорал на него Зубов.

— Кровь мою прольешь? Измайловцев, товарищей своих⁈

— Да хоть и пролью!

— За братьев мстишь?

Валериан задергался на солдатских руках.

— Что с братьями?

Ответить Малютин не успел.

Ситуация начала резко меняться. Не в нашу сторону.

С тяжелым дробным топотом откуда-то сбоку вынырнула темная масса. По звону стремян, стуку копыт стало ясно, что пожаловала конница. Тяжелая! Пламя факелов на фланге семеновцев выхватило из темноты медный блеск кирас, налобников и шишаков, потом — силуэты всадников и огромных коней. Кавалергарды, элита элит, созданная волей Павла I тотчас по вступлении на трон. И они пришли на выручку мятежникам. Сколько — эскадрон или полк целиком — непонятно.

— Проваливай, гатчинский выкормыш! — на Малютина наехали несколько офицеров, наведя на него кавалерийские пистолеты, и он был вынужден ретироваться.

Ругаясь как извозчик, он выкрикивал, отъезжая:

— Ребята…мать-мать… кладите ружья… мать-мать!

Не успели кавалергарды построиться, снова топот.

Из густого безнадежного мрака 3-го Летнего сада вынеслась казачья сотня, а за ней — орудийные упряжки.

Подкрепление!

Наконец-то прибыла легко-конная рота, и ее командир, отдав приказ «Кругом!», лихо выкатил орудия позади конногвардейцев.

Казаки промчались быстрым малиновым росчерком в сторону Летнего сада и скрылись в ночи. Лишь легкое металлическое позвякивание указывало, где они встали.

— Лихо! — прокомментировал Тормасов, оценив, как кавалерист, безупречность маневра. — Тайком во фланг или тыл зайдут — никто и не заметит. Семеновцам впору линию растягивать.

Мятежники остались недвижимы.

— Пора, Николай Осипович, — окликнул я Котлубицого.

Он понятливо кивнул.

Гвардейские пушкари, не дожидаясь от меня распоряжений, отцепили орудия от передков, привели пушки в боевое положение, расставив их четко, как по линеечке, на нужной дистанции. Заряды уже были в стволах — одно из нововведений Павла, гонявшего конно-артиллеристов в хвост и гриву.

Мрачный как буря Капцевич и широко улыбающийся Ростопчин подъехали доложиться.

— Ваше Величество, я посчитал правильным прикрыть казаками артиллеристов… — приступил к объяснениям граф.

Мне было не до них.

— Позже! — оборвал его, напряженно вглядываясь в приближающийся пикет конногвардейцев.