Почему литературная планка поднята на высоту Пушкина? Или Чехова? Или Толстого? И такие ли уж они образцы, чтобы их сомнительными заслугами мерить нынешнее поколение пишущих? Вот какие мировоззренческие вопросы ставят перед собой писатели и находят на них ответы.
Оказывается, все дело в критике и отечественных идиотах-читателях, которые, как собаки в нартах, готовы бежать туда, где подвешена на шесте приманка. И если бы не продажная критика, то место бесталанного Пушкина занял бы талантливейший Булгарин. На место Чехова встал бы Лейкин. А Толстой за свою безграмотность и неумение совладать с языком, тот вообще был бы вымаран из словесности.
Возвращаюсь к рукописи из Риги. Та часть, которую мне прислал знакомый, писатель Г., имеет подзаголовок «Полемические заметки на полях стихотворения „Анчар“». Общий ее объем около 8 авторских листов, то есть, если учесть, что прислана только часть работы, труд задуман капитальный, и поневоле снимаешь шляпу перед подвижническим подвигом сочинителя.
Заранее предвкушая счастье (еще бы, читать о Пушкине работу, написанную знакомым, и быть при этом первым читателем!), я стал поедать страницы. «И скоро мое счастье улетело навсегда», как поется в известной песне. Потому что… Впрочем, цитирую:
Справедливо подметил Лев Толстой: «Мы читаем у Пушкина стихи такие гладкие, такие простые, и нам кажется, что у него так и вылилось это в такую форму. А нам не видно, сколько он употребил труда для того, чтобы вышло так просто и гладко…» При очевидном и вопиющем убожестве слога здесь очень точно схвачена суть. Комплимент убийственный, если вдуматься.
Анчар, как грозный часовой,
Стоит – один во всей вселенной.
Этот «грозный часовой» никак не может быть причислен к гениальным поэтическим находкам. Простенький образ отнюдь не блещет многогранностью, а к нему пристегнут безыскусный и чисто эмоциональный эпитет.
В «Литературной энциклопедии» говорится: «Метафора, как и всякий троп, основана на том свойстве слова, что оно в своем значении опирается не только на существенные и общие качества предметов (явлений), но также и на все богатство второстепенных его определений и индивидуальных качеств и свойств. 〈…〉 М. обогащает наше представление о данном предмете, привлекая для его характеристики новые явления, расширяя наше представление о его свойствах».
То есть хорошая метафора всегда ветвиста, ее недостаточно построить на одной-единственной совпадающей черточке. Сравнение анчара с часовым образует плоский пятачок, и за пределами его нет никаких добавочных смыслов, обогащающих «наше представление о данном предмете».
Более того – вдумчивый читатель, пытаясь развить смысл метафоры, утыкается в логический тупик, и недоумение усугубляется тем очевидным фактом, что часовой всегда военнослужащий. Кем поставлен этот часовой, кому подчиняется, от кого и что охраняет анчар, если он «один»?
Стоит – один во всей вселенной.
Выспренняя строка неряшливо двусмысленна: то ли во вселенной нет вообще никого и ничего, кроме анчара, то ли на всю вселенную имеется один-единственный анчар. Лишнее подтверждение тому, что в литературном арсенале самым скользким и коварным орудием является гипербола.
Цитата выборочная, но в ней, как в зеркале, отражается суть работы. То, о чем я говорил во вступлении. Я, конечно, как человек вежливый, написал политкорректный ответ. Вот он (замечания в скобках в текст ответа не входят):
Бегло прочитал первые страницы и пока еще не понял заложенной в материал идеи (вру, понял. Но говорю же: политкорректность! – А. Е.). То есть, если судить по началу, мысль работы состоит в следующем: Пушкин по-настоящему не прочитан, если же его прочесть правильно, не предвзято, то читатель быстро поймет, что поэт он слабый, примитивный и сделан народным гением исключительно по чьему-то умыслу. Это первое. Второе: хрестоматийный «Анчар» вовсе не характерное произведение Пушкина, оно и сделано-то хрестоматийным, потому что имеет политическую окраску («Царь тем ядом напитал») и очень хорошо вписывается в известный советский миф о Пушкине – провозвестнике революции. И авторитет Благого (твое «по авторитетному мнению»), скорее, авторитет дутый, и ссылаться на него следует с большой оговоркой, потому что он те самые советские мифы и создавал. Пафосность и поэзия – вещи, как правило, несовместные, и Пушкин здесь тоже не исключение. Под пафосностью я понимаю морализаторство, учительство, политизированность – любые случаи, когда поэт заранее настраивает себя на пропаганду какой-либо одной, пусть великой, задачи. Если же такие всплески бывают походя, независимо от намерений пишущего, то это вполне нормально и не вызывает отторжения у читателя.
Потом, я думаю, разбор поэзии нельзя вести с позиций формальной логики (как ты делаешь, например, со строчкой «Один во всей вселенной»); читатель воспринимает стихи все же не голой мыслью, а сначала на звук, на слух, если последний у читателя не отсутствует.
Это пока мои первые отклики на первые прочитанные страницы. Возможно, я не прав, поскольку сужу по началу.
Ответа я так и не получил. Наверное, приятель обиделся. А попробуй тут не обидься – мне доверена частица души, а я грубо, как конь копытом, втоптал ее в навозную жижу да вдобавок станцевал над ней летку-енку, танец варваров с холодных гиперборейских окраин мира.
Авантюристы
Самый знаменитый из всех авантюристов XVIII века – Иосиф Бальзамо (больше известный публике под именем Калиостро), оказывается, был посрамлен обыкновенным питерским бесноватым Васькой Желугиным то ли поздней осенью 1799-го, то ли ранней весной 1800 года, точная дата не установлена. Случай этот описан в литературе, суть истории такова: временно проживаючи в Петербурге, Калиостро практиковал медицину; в частности, одним из его пациентов был вышеупомянутый бесноватый, выдававший себя за Господа нашего Саваофа. Для того чтобы пациента вылечить, Калиостро нанимает две лодки, в одну сажает себя и бесноватого В. Желугина, в другую – команду своих помощников. На середине Невы граф сталкивает спутника в воду – такой в те годы практиковался способ борьбы с психическими болезнями, их лечили, совмещая элемент неожиданности с окунанием в ледяную воду, – тот падает, но уволакивает при этом и своего лечащего врача. Короче, их обоих вытаскивают баграми люди из второй лодки и благополучно доставляют на берег возле Петропавловской крепости. На вопрос столпившейся на берегу публики, кто он такой, выздоровевший больной отвечает, что никакой он не Саваоф, как они, дураки, подумали, а Васька Желугин, бывший городской сумасшедший.
Далее цитирую по повести М. Кузмина «Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо»:
Граф, желая отереть воду, струившуюся по его лицу, сунул руку в карман и не нащупал там табакерки, подаренной ему Государыней.
Васька, видя озабоченное лицо Калиостро, засмеялся.
– Табакерочку ищете? А я ее подобрал. – И откуда-то, как фокусник, вытащил золотую коробочку.
– Где же ты ее подобрал?
– У вашей милости в кармане и подобрал.
Граф обвел глазами присутствующих и молвил:
– Рассудок к несчастному вернулся.
В общем, как говорили во времена моего счастливого детства: «Пока смотрел „Багдадский вор“, русский вор штаны упер».
Но конечно, по части изобретательности современные авантюристы могут дать фору любому аналогичному деятелю времен Екатерины Великой.
При мне на Сенной площади лет десять назад на выходе из метро «Сенная» стоял лысый такой мужик и рвал у себя на спине рубаху. Не на груди, как все нормальные люди, а в том-то и фишка, что на спине. Перед тем как ее порвать, он орал голосом зазывалы, привлекая внимание публики: «Рву рубаху на спине! Рву на спине рубаху!» Люди, естественно, подходили, он поворачивался ко всем спиной, просовывал руки себе под мышки, хватал на спине рубаху и рвал ее с жутким треском. А тем временем его компаньоны чистили у толпы карманы.
