Гуляючи однажды возле Сенной и перешед, как Пушкин, чрез мост Кокушкин, я обнаружил у себя в голове непрошено пришедшую фразу. Вот эту: «абажур памяти». Как она оказалась у меня в голове, не знаю. Сам бы я ни за что не стал пускать к себе в голову подобную приблудную дрянь. Наверное, занесло сквозняком из какой-нибудь питерской подворотни. Фраза вертелась на языке долго, до самой Казанской улицы, и как-то я с ней смирился. Потом уже, просветив ее рентгеновским аппаратом разума, я понял, что фраза не такая уж и искусственная.

Почему абажур? Ну как! Во-первых, это символ мещанства, которое символ пошлости. Помните, старый фильм по пьесе, может, Шатрова, а может, Розова? Тот, где юный герой дедовской комиссарской саблей крушит мебель и прочие мещанские абажуры, символизирующие духовный застой? Мол, обуржуазились родители, разжирели, позалазили, как клопы, в мебель и не нужны им ни Гагарин, ни бригантина, ни комсомольские путевки на целину.

Во-вторых, слово красивое. Открываю «Словарь иностранных слов», изданный Ф. А. Иогансоном, и читаю, что «абажур» по-французски – «колпак для лампы или свечи, отражающий лучи света в известном направлении; косое окошко». То есть у них абажур, а у нас колпак, который иначе как со словом «дурацкий» не сочетается со времен Воейкова, автора известной сатиры. Такая вот фонетическая гримаса. А в «Новейшем словаре иностранных слов» (М.: АСТ; Минск: Харвест, 2002) слову «абажур» даже повезло втиснуться в щель между «Аароновщиной» и «Абазией».

Разобравшись с абажуром, перехожу к памяти.

Здесь все понятно без объяснений. То есть «абажур памяти» – это то, что смягчает резкость, приглушает яркость воспоминаний, примиряет, разжиживает, спасает. Боль, когда-то невыносимо острая, становится болью сладкой. К совершенной однажды подлости начинаешь относиться со снисхождением. Умиляешься, видя дурость своих некогда «геройских» поступков. И так далее.

Пожалуй, про абажур хватит. Будем жить мирно, счастливо и богато. Ну а если почему-то не получается, уверяю вас, дорогие мои читатели, все наладится, образуется, так что незачем зря тревожиться, все безумные образумятся, и итоги все подытожатся. Были гром и град, были бедствия, будут тишь да гладь, благоденствие.

Один монах сорок лет разгадывал высеченную на камне надпись: «ЕОНЧКСТНБСДПБСР». И наконец разгадал: «Если отойдешь направо четыре квадратных сажени, то найдешь большую сумму денег, положенных богатырем Стенькой Разиным». И ведь пошел, божия кочерыжка, и откопал, теша свое греховное сребролюбие. Слава Господу, шел мимо солдат и, увидя такое дело, тут же подсказал нечестивцу правильную разгадку надписи. Читать, оказывается, нужно было наоборот, справа налево. Точно не помню, но смысл солдатской расшифровки такой: «Разин Стенька, будучи праведен душой, спрятал богатство…» – и далее о том, что богатства достоин не позорный служитель культа, помышляющий исключительно о своей мошне, а он, солдат, православный воин, защищающий родное отечество от всяких поганцев и супостатов.

В общем, аббревиатура есть вещь таинственная и не любым разумом постигаемая. От правильной ее расшифровки в жизни зависит многое, порою и сама жизнь.

Я вот, например, как ни бился, так и не смог проникнуть в тайну аббревиатуры ВАМХУ, которая наряду с ИМХО бытует в «Живом журнале»». И чуть при этом не свихнулся мозгами, жена «скорую» вызывала даже. Это в качестве маленькой иллюстрации к моей сентенции из абзаца выше, к заключительной его части.

Мы в детстве, когда ставили кому-то подножку, всегда говорили честно: «МЗП», – что значило «Малозаметное препятствие».

Правда, в ответ на это тебе могли ответить: «УПСПГТ», или «Удар продуктовой сумкой по голове товарища», – и тут же этот УПСПГТ нанести. Хорошо, если в сумке был батон за тринадцать копеек, а не стеклянная бутылка с кефиром.

Самые опасные аббревиатуры – аббревиатуры блатные.

КОТ, например, на блатном жаргоне – совсем не ласковый домашний любимец, это «Коренной обитатель тюрьмы», который так тебя поцарапает коготками, что долго после этого будешь помнить, если, конечно, выживешь.

МИР – это «Меня исправит расстрел».

ВОР же – «Вождь Октябрьской революции», то есть Ленин, лучший, кстати, оберег от расстрела, наносимый в виде татуировки на сердечную половину груди.

И так далее.

Вот на этом выразительном «и так далее» закрываю эту мутную тему. А то начал, можно сказать, за здравие, а закончил почему-то за упокой.

Две самые страшные вещи из всех, что придумали евреи, – компьютер и абракадабра. Из этих же двух опаснее и страшнее, несомненно, абракадабра. Компьютер можно хотя бы обесточить, или заразить вирусами, или раздолбать его на хрен пневматическим молотком, с абракадаброй же бороться практически невозможно.

Абракадабра есть изощренный способ уничтожения мира с помощью слов. Слово, изначальное слово, обозначающее предмет, оно же истинное имя предмета, имеет с самим предметом сокровенную связь, это душа предмета, его эйдос, его способ существовать в мире. Если же вам известно истинное имя предмета, то легче легкого, удаляя последовательно из имени отдельные его составляющие, уничтожить целиком имя и тем самым уничтожить предмет. На самом деле все, конечно, сложнее, истинные имена скрыты, иначе предметный мир давно бы был обращен в дым.

Люди легкомысленно не доверяют словам, не понимают скрытого в них могущества, силы, которая в умелых руках способна погасить солнце, звезды и всю видимую вселенную.

Знаете, кстати, по какой причине Главатом в свое время (1962 год) наложил вето на печатание повести «Возвращение» братьев Стругацких? Потому что хоть в книге и не содержалось закрытых сведений по атомной энергетике, но зато был употреблен термин, «который может и употребляется среди узких специалистов, но массам он непонятен». Нетрудно догадаться, о каком термине речь. Это – абракадабра.

Зоркие и мудрые люди составляли тогда Главатом. Они понимали, что абракадабра страшнее даже атомной бомбы, потому что бомба, если человек выжил, опасна для него всего лишь непредсказуемыми мутациями, но, согласитесь, кто откажется от способности левитации, например, или возможности передавать мысли на расстояние, или, наконец, от добавочной пары рук или ног, которые никогда не бывают лишними.

Они-то понимали, а мы?..

Такова моя, наверное, злосчастная хламида-монада – обижать вполне достойных людей, доверчиво меня посвящающих в интимные тайны творчества и ожидающих сочувственного ответа. Или приносящих мне в дар рукотворное изделие духа. Или просто по наивности полагающих, что литератор литератору брат, по аналогии с известнейшим афоризмом. И как-то все невыгодно получается. То обижу хорошего человека – писателя, ведущего на ТВ обзор выходящих книг, – и тем самым обреку себя на безвестность для миллионов любознательных телезрителей. То выведу в одном из героев знакомого литературного критика, и тот, на меня обидевшись, вычеркнет мое имя из литературы. А тут прислал мне рижский знакомый кусочек своей книги о Пушкине, продукт четырехлетних раздумий над феноменом пушкинской славы.

Я уже однажды писал, что в литературе наступает период восстания писательских масс. Новое литературное поколение – не по возрасту, а скорее по ощущению обойденности госпожой удачей, невостребованности себя читателем – пытается отыскать виновных в неудачах своего творческого пути. Современников винить глупо – потому что они живые. То есть могут дать тебе сдачи – особенно если имеют вес. Поэтому выгоднее всего соскрести позолоту с классиков и посмотреть, что у них под ней. Классик ведь безответен, а до касты жрецов-литературоведов современному писателю дела нет.