— Пройдись, малец, — велел продавец.

Мальчишка встал на резиновый коврик, сделал шаг и качнулся. За ним качнулись отец, мать и, кажется, даже немного я. Продавец привычно поймал его за плечо.

— Нормально, все так начинают. — Он помог мальчишке выпрямиться. — На льду легче, чем на коврике.

— Слышал? — сказал отец сыну. — Раз тут устоял, там встанешь и сразу поедешь.

Судя по его голосу, кубок сезона уже стоял дома на полке.

— Берём! — решительно сказала мать.

Продавец унёс коробку, и теперь два мира терпеливо стояли в одной очереди к кассе.

В отделе защиты я объяснил, что нам нужно прикрыть колени, локти, кисти и голову, но без тяжёлых панцирей. Нам ещё предстояло быстро садиться в машину.

Петрович снял с полки салатовые наколенники и посмотрел на них с недоверием.

— Я в этом буду светить на всю улицу, как светофор в отставке, — вынес он приговор.

— Есть чёрные. — Я снял с крючка соседнюю пару, незамеченную орком.

— Чёрные — другое дело, — подобрел сосед.

Ная тем временем проверяла, легко ли гнутся налокотники, и объявляла голосом старшины на плацу: «В этом можно ползать», «В этом — падать», «А в этом только стоять и ждать помощи».

Мне понравился жёсткий чёрный панцирь для спины, но при примерке он упёрся точно в синяк. Пришлось взять мягкий защитный жилет на два размера больше. Под курткой он почти не мешал двигаться.

— Мой народ предпочитал защиту, в которой можно бежать, — сказала Ная, возвращая панцирь на полку. — В этой тяжело даже стоять.

— Зато её продадут без вопросов, — нашёлся я.

— За это прощаю, — высокомерно кивнула эльфийка.

Со шлемами провозились дольше. В горнолыжном было тепло, но я плохо в нём слышал, а слух по вечерам помогал не меньше глаз. Велосипедные оказались легче, с открытыми ушами и ремешком, который застёгивался одной рукой. Я взял два. Бетонные углы в темноте бывают страшнее тварей. К шлемам добавились перчатки с накладками на костяшках и упаковка батареек.

На кассе я оглядел нашу корзину глазами постороннего. Двое мужиков и девушка покупали полный комплект для агрессивного катания на роликах, при этом за окном зима, снег и лёд. Кассира это ничуть не занимало. Суббота, декабрь, люди берут и не такое. Мало ли мы готовим подарки каким-то экстремалам.

Позже зашли в аптеку за бинтами, пластырями и обезболивающим. Вместе с лекарствами уложились в четырнадцать тысяч. Заначка поморщилась, но выжила.

На фудкорте работал тот самый ларёк, где Ная попробовала свою первую шаурму. Продавец, человек с ног до головы, сразу её узнал и помахал поверх очереди.

— Сырный соус? — вспомнил он с ходу.

— Он молодец! — сообщила мне Ная с торжеством королевы, вернувшейся в свои владения.

Взяли три конверта и устроились у высокого столика с видом на каток этажом ниже. Ная снова объявила, что шаурма — единственное человеческое колдовство без оговорок. Петрович жевал молча. Видимо, с доводом, подкреплённым сырным соусом, спорить бесполезно.

Дома собирались спокойно, без беготни. Я называл вещи вслух по старой складской привычке. Бинокль, термос Петровича с чаем, бутерброды и аптечка отправились в сумку. Для света взяли пару налобников.

Тяжёлый металлический фонарь на шесть батарей я засунул во внутренний карман, чтобы доставать не глядя. Светить им на дорогу было незачем, а как оружие он меня уже выручал. Топорик в чехле тоже взял с собой, надеясь, что он так и пролежит под сиденьем в машине.

Защиту надели ещё дома, под одежду. Ходить в ней оказалось непривычно, зато сесть и встать я смог без труда. Шлемы пока убрали в сумку. Домашний запас монет трогать не стали. Петрович на всякий случай взял свои старые, хотя тратить их пока не на что. Мы всё равно не сможем сами поставить полог.

Эльфийка проводила нас в прихожую. Перед выходом мы ещё раз договорились, кто что делает вечером.

— К шести включу маскировку. Из дома не выйду, заметно колдовать не стану. От тварей укроюсь надёжно, телефон будет под рукой, — произнесла она с мрачной торжественностью.

— И всё-таки услышишь тот проезд? — засомневался я. — До промзоны отсюда неблизко.

— Да, в четверг я почувствовала вышедших оттуда тварей.

— Хорошо. Что-то ещё? — проверил её на всякий случай.

— Сами в драку не лезьте, — попросила она. — Если увидите тварь, сообщите охотникам и уезжайте. Пообещай.

— Если на людей не бросится, уедем, — кивнул я.

— Хорошо. — Она поправила на мне шарф. — Идите. Сегодня вы не охотники, сегодня вы рыбаки. Им положено вернуться с рассказом про огромную рыбу, а не с добычей.

На позицию мы встали без пяти шесть. Технический проезд на окраине промзоны оказался тупиком метра четыре в ширину и метров семьдесят в длину. Слева тянулся высокий бетонный забор с тремя нитками ржавой проволоки поверху, справа стояла бывшая трансформаторная с заложенными окнами и грязными потёками на кирпичной кладке.

По краям растрескавшегося асфальта лежал грязный декабрьский снег. Старый фонарь освещал шагов двадцать у въезда, всё остальное скрывалось в темноте. Ближе к середине у стены стоял серый кабельный шкаф, рядом бетонная опора. Вокруг скопился обычный для таких тупиков хлам — бетонные плиты, ржавая труба, брошенная паллета и мусорный контейнер без крышки.

С обратной стороны опоры, примерно на высоте колена, крепилась кованая накладка в форме колючей ветки. По снимку из отчёта Никитина я знал, где её искать, но отсюда разглядеть не мог. Как она связана с проверкой заземления, ещё предстояло выяснить.

Петрович загнал «Ниву» за угол соседнего склада и заглушил мотор. Салон он заранее прогрел до летнего жара, чтобы тепло держалось подольше. Отсюда проезд просматривался метров на пятьдесят с небольшим. Виднелись жёлтое пятно у въезда, серая полоса забора и тёмный прямоугольник кабельного шкафа у стены.

Промзона жила своей субботней жизнью. Далеко и мерно гудела железная дорога, иногда по большой улице за спиной проезжал грузовик, и тогда по потолку салона «Нивы» скользил свет чужих фар. Трансформаторная будка у въезда тянула одну ноту без выражения и пауз, за забором лениво, по обязанности, лаяла собака. Ветер перебирал лист железа на крыше склада, и звук был такой, будто кто-то нерешительно листал очень большую книгу.

Мы с Петровичем молча ждали, разговаривать в такой атмосфере не хотелось. Чай пили по очереди по половине железного стакана, чтобы потом не бегать по кустам. Холод забирался в ноги не сразу, а неторопливо, по-хозяйски, снизу вверх, и я шевелил пальцами в ботинках.

Спина на долгое сидение согласилась не сразу, пришлось менять позу, подкладывать под поясницу сложенную шапку и убеждать себя, что сидеть — это тоже работа. Петрович время от времени осторожно поводил левым плечом, проверяя, где начинается «нельзя».

Когда по улице проезжала машина, мы опускали бинокль и делали вид, что собираемся выходить, стараясь не привлекать внимания. В восемнадцать двадцать проезд выглядел точно так же, как в шесть, через десять минут тоже ничего не изменилось. Тупик как тупик, шкаф как шкаф. Возникло предательское чувство, что я ошибся в расчётах и догадках.

В восемнадцать тридцать четыре я набрал Наю. Она ответила на первом гудке и молчала вместе с нами; в трубке было слышно, как за её спиной бормочет ларец. Я включил громкую связь, убавил звук и положил телефон на колено. Восемнадцать тридцать шесть.

— Дышит, — тихо произнесла эльфийка.

Буднично, будто объявляла пришедший по расписанию поезд. Но по спине всё равно прошёл холодок, и синяк тут был ни при чём.

Достал фонарь, приоткрыл своё окно и просунул руку наружу, направив луч на стену над шкафом. Лёгкий снежок, который ветер весь вечер гнал вдоль забора, повернул у кабельного шкафа прямо к сливу. Собака оборвала лай на середине, будто ей прикрыли пасть ладонью, а нота трансформатора просела, словно у меня заложило уши. Петрович приоткрыл окно и выдохнул. Пар пошёл не вверх, а вбок, вслед за снегом.