Офис встретил родным серым ковролином, и я на радостях чуть не расцеловал турникет. Никого зелёного, никого клыкастого, помятые люди с кофе и понедельничными лицами, хотя сегодня пятница. Сверка ушла ещё вчера, а сам я упал на стул в девять ноль три, и этого, кажется, никто не заметил.

Живём!

В девять тридцать началась планёрка. Элина Викторовна вошла в переговорку, и у меня закоченел затылок.

Она светилась. Ровно, холодно, изнутри. Из строгой укладки выглядывали острые уши с тонкими серебряными кольцами в мочках, лицо осталось тем же, только с более правильными чертами, чем у людей, а в глазах горел непонятный огонь.

Про таких женщин пишут «нечеловечески красива», и до нынешнего утра я считал это фигурой речи. Теперь понял, что это не преувеличение. Скулы, губы, линия шеи — всё вычерчено точнее, чем дано людям, и от этой точности что-то тоскливо ныло за грудиной. Я сообразил, что стою и разглядываю начальницу с открытым ртом, и торопливо уставился в блокнот. Правило первое и оно же последнее для тех, кто забыл. А вся переговорка смотрела на неё как обычно, со скукой и лёгким страхом за квартальную премию.

— Начнём, — сказала эльфийка своим прежним голосом и открыла ноутбук.

Дальше я сидел, смотрел в блокнот и записывал. Логисты получили люлей за сорванную поставку, продажники — за возвраты, Витёк — за то, что Витёк. Мир, в котором эльфийка распекала логистов за недовоз профильной трубы, оказался устойчивее, чем мне казалось в трамвае, и это, как ни странно, успокаивало. Ручка в моих пальцах даже не дрожала, чем я гордился отдельно.

— Тихонов, сверку приняла, с «Уралтрубой» разберутся без нас. — Пауза продлилась на секунду дольше, чем надо. Я поднял глаза, начальница смотрела на меня ровно и без всякого выражения. — Остатки по складу ожидаю к среде. Успеваете?

— Успеваю, Элина Викторовна.

— Хорошо.

Совещание покатилось дальше, а я записал в блокнот слово «остатки» четыре раза подряд, чтобы занять руки.

— Показалось, — сказал я себе. — Смотрела как всегда, ничего она по глазам прочитать не может. Наверное.

— Ты чего такой бледный, Тихоня? — спросил Витёк после планёрки. — Разделала она тебя, что ли?

— Пельменями траванулся.

— Говорил же, жениться тебе надо, в нашем возрасте уже нельзя питаться студенческой пищей. — Он похлопал меня по плечу и уплыл к кофемашине, большой и довольный собой.

День я дожил на автомате: таблицы, звонки, потом склад, и всё это фоном к мысли о запертой в моей квартире остроухой гостье. Как она там? И что хуже — если выйдет или если останется? Первые часа два я вдобавок ловил себя на том, что разглядываю каждого встречного, но к обеду научился отводить взгляд. Отчёт к среде никто не отменял, а за отчётом это как-то забывалось.

После работы зашёл в «Пятёрочку», дома, спасибо гостье, было хоть шаром покати. Взял пельмени, хлеб, сыр и банку вишнёвого варенья, сам не понял зачем. А на кассе опять поймал себя на том, что пялюсь.

Зина была зелёная. Не от дурноты — просто зелёная, вся. Некрупная ушастая гоблинка с широкими скулами и носом, который жил отдельной от лица жизнью. Из закатанных рукавов форменной рубашки торчали зелёные предплечья, и смотрел я почему-то именно на них. А поверх этого я по-прежнему видел тётю Зину в очках, которую знал восьмой год. Улыбнулись мне обе, только гоблинка чуть раньше.

— Смурной ты сегодня, Сашенька. — Она пробивала пельмени, не глядя на них. — На работе загоняли?

— Есть немного.

— Варенье — это правильно. — Банку она уложила в пакет отдельно и придержала ладонью. — Выпей чай с вареньем и спать. Не смотри так, будто мир рухнул, обойдётся, дело молодое.

До подъезда я шёл и думал про эти её двадцать лет на одной кассе. Всех в районе по именам знает, драного кота у ворот подкармливает просрочкой, мне вон варенье уложила, как ребёнку. Зелёная и ушастая, ну и что теперь.

Зина в этом новом мире осталась Зиной, а пельмени — пельменями, и разбираться, выходит, можно спокойно. Хватит гадать по дороге. Пусть сядет и объяснит всё по порядку.

Ключ провернулся дважды. Заперто, значит, никто отсюда не выходил. Дома пахло гренками. Гостья обнаружилась на диване в моём пледе с пультом в руке; по старому телевизору шла мыльная опера, и смотрела она её, подавшись вперёд, как смотрят финал чемпионата мира.

— Что ты со мной сделала? — призвал я её к ответу прямо с порога, не разуваясь.

Она подняла палец, мол, подожди. На экране героиня как раз навзрыд рыдала на плече у доктора. Я подошёл и выключил телевизор. Гостья вздохнула с укором, но возмущаться не стала, выпрямилась, сложила руки на коленях, и от сериальной расслабленности не осталось ничего.

— В твоём глаголющем ларце, — объявила она торжественно, — одна женщина сказала: «Есть весть добрая и весть худая». Мне понравился сей порядок.

— Это телевизор. Ладно, давай с доброй.

— Весть добрая: очи твои отныне правдивы. Ты зришь то, что есть, а не то, что тебе показывают. Это мой дар тебе, Александр, и он не отнимается.

— Та-а-ак. — Я сел на подлокотник, а то занывшие ноги отказывались держать. — А худая?

— Худая весть проста. — Она смотрела на меня снизу вверх, маленькая, закутанная в плед, и всё равно от её голоса у меня похолодели пальцы. — Те, кого ты теперь видишь, живут тайно, это всё, что у них осталось. Они ищут людей с правдивыми очами и убивают.

В квартире стало очень тихо, даже холодильник заткнулся.

— Кто «они»? — спросил я. — Петрович, сосед мой, что ли, или кассирша из магазина? А как насчёт моей начальницы?

— Все они народ иномирный и живущий здесь тайно, им больше некуда идти. Остальное завтра, уже ночь, тебе следует выспаться. И не думай о своей… начальнице, — это слово она произнесла с каким-то странным неуловимым выражением.

— Почему тогда я? Почему я их вижу, а остальные нет? — не унимался я.

— Потому что я так решила.

— Исчерпывающе, блин, — вздохнул я и крепко ругнулся.

— Не бранись, всё равно не поможет, — сказала она без нажима. — Запомни главное, Александр. Никому никогда ничем не выдай, что видишь, ни другу, ни матери, ни девице, ни начальнице. Смотри сквозь них, как смотрел вчера, живи, как жил, остальное — моя забота.

Я вытащил телефон и посмотрел на него. Мама сняла бы трубку секунды за три, и что бы я ей сказал? Привет, мам, у меня на диване непонятная эльфийка, начальница, кстати, тоже, а сосед вообще орк? И все хотят убить меня за неправильный взгляд? Ещё вчера я не представлял, что появятся новости, которыми не смогу поделиться даже с мамой. Телефон отправился обратно в карман.

— Хорошо, допустим. — Я потёр обновлённые глаза. — А ты сама кто? Имя у тебя есть?

— Всё потом, завтра. — Она чуть улыбнулась. — Имя пойдёт в оплату за еду. У вас, кажется, так заведено: сначала накорми…

— У нас так не заведено. — Я нахмурился. Не нравилось мне, когда в мой дом приходят непонятные девушки и начинают распоряжаться, словно у себя.

— Значит, заведём. — Она подтянула плед повыше и взяла пульт жестом королевы, принимающей скипетр. — Да, и ещё. Отныне я живу здесь.

Мне очень хотелось возразить ей. Схватить за руку, заставить оторваться от телевизора, выбить все ответы. В груди зрела холодная ярость.

Я тихо выдохнул, стараясь успокоиться. Гнев сейчас точно не советчик. Не хочет говорить? И хрен с ней, до утра потерплю. Сама обещала всё рассказать завтра. Пока присмотрюсь к ней, пойму, с чем имею дело, а там посмотрим.

А посмотреть было на что. Бросив последний взгляд на её острые уши, серебряные волосы и подобранные под плед босые ступни, я пошёл на кухню ставить чайник.

За окном четырьмя этажами ниже сосед выгуливал собаку. Обычный человек, обычная собака.

Наверное.

Арт

Глава 2