— Понял. — Петрович чуть присел, проверяя, не скользят ли берцы.

Ждали недолго, минут семь. Я стоял за штабелем поддонов, чувствуя, как под пологом стучит в ушах собственная кровь, и в сотый раз проверяя большим пальцем кнопку фонаря. Не нажимать, терпеть.

В четверть первого в дыру втёк первый тощий силуэт, за ним второй и третий. Твари шли короткой цепочкой шаг в шаг и остановились все трое разом, будто их придержали за верёвку.

Зверьё так не ходит. Их вели, всех троих сразу.

Красные угольки поднялись и посмотрели на Петровича. Он загораживал проезд и первым оказался у них на пути, а потому они одновременно кинулись на него.

Петрович принял первого на лом, не ударил, а именно принял, подставив железо поперёк и упершись ногами. Тварь с визгом отскочила. Второго он встретил плечом и коротким тычком в морду, а когда третий пошёл низом, рубанул сверху без замаха. Двор наполнился скрежетом когтей по льду и гудением металла.

Орк держался профессионально, без лишних движений. Ноги широко расставлены, лом ходит короткими дугами, сдерживая тварей. Шагни Петрович вперёд, чтобы ударить одного всерьёз, двое зашли бы ему за спину и порвали бока.

Я не стал ждать, пока меня заметят. Троих Петрович долго не удержит, надо было отвлечь хотя бы одного. Я шагнул из-за поддонов и коротко саданул топориком по доскам.

Треск разнёсся на весь двор. Первый грызень бросил Петровича, крутанулся на месте и пошёл на меня по прямой. Ещё неделю назад я бы после такой глупости стоял и ждал, но сейчас…

Я шагнул в сторону и нажал кнопку, пока тварь ещё была передо мной. Тысяча люмен ударила в упор, прямо в красные угольки. Грызень заорал, мотнул мордой, а я ударил топориком по передней лапе.

Противно хрустнуло, тварь перекосило, она села на бок и всё равно попыталась достать меня зубами вслепую, наугад. Второй удар пришёлся по голове и вышел тяжелее первого. Добивать лежачую орущую тварь оказалось совсем не то, что бить по покрышке.

Я отскочил от туши и развернулся к своим. Второй грызень повис на Петровиче. Зашёл сбоку, пока сосед разбирался с третьим, и вцепился в толстый брезент на левом плече. А клыки у этих тварей длинные. Петрович крутанулся, пытаясь стряхнуть его о стену гаража, и потерял опору. Третий грызень сразу поднырнул под лом.

Времени думать не оставалось, и я побежал.

На бегу я направил луч на висящую тварь. Она дёрнулась от света и ослабила хватку, а я ударил её топориком по хребту у самой шеи. Грызень сорвался с плеча и снёс меня.

Полцентнера холодной дряни впечатали меня в стену гаража спиной и затылком. Железная кожа спасла от переломов, но воздуха в лёгких не осталось, перед глазами поплыли синие пятна, а плечо взвыло так, что я на мгновение перестал понимать, где верх. Я рухнул на снег, выронив топорик.

Тварь копошилась на мне и пахла промёрзшей псиной.

— Саша! — крикнула Ная от поворота, не подходя ни на шаг, и правильно сделала.

Я перекатился, спихнул грызня и встал на одно колено. Фонарь болтался на запястье, удерживаемый петлёй. Я поймал его за корпус и принялся бить сверху, раз за разом. Благословлённая сталь жгла тварь при каждом ударе. Шерсть трещала, тянуло палёным, грызень орал и дёргался всё слабее, пока не обмяк.

Петрович к тому времени успел развернуться, но третий грызень подбил ему ноги, и сосед рухнул на одно колено, а лом ушёл в сторону. Тварь навалилась на него и потянулась к шее, туда, где между воротником и шапкой оставалась полоска зелёной кожи.

Петрович пытался поднять лом, но грызень придавил ему руку. Я рывком встал. До них всего четыре шага, только бы успеть.

Я подскочил сбоку и влепил грызню фонарём в морду. Зубы щёлкнули возле самого воротника. Тварь шарахнулась от обжигающего металла, и Петрович выдернул руку с ломом. Пока грызень мотал головой, сосед прижал ему переднюю лапу к земле.

Я ударил фонарём сверху, по шее. Грызень завалился на бок и забился в снегу. Петрович держал его лапу ломом, пока тварь не обмякла.

Я отступил и согнулся, упершись ладонями в колени. Воздуха не хватало. Попробовал вдохнуть поглубже — в спине тут же кольнуло, и пришлось дышать часто и мелко. Мимо прошмыгнула Ная, присела возле туши и потянулась к ней раскрытой ладонью.

— Оборвал! — Она сжала пальцы в кулак и ударила себя по колену. — Опять не успела.

Телефон я вытащил со второй попытки, пальцы никак не цеплялись за край. На экране было 00:17. Две минуты с тех пор, как грызни полезли через забор. Я убрал телефон и ещё немного постоял согнувшись.

— Сосед, ты живой? — Петрович упёрся ломом в снег, но подняться пока не пытался.

— Погоди, проверю. — Я пошевелил пальцами, осторожно распрямился. Вроде всё на месте, только болит.

— Тебя так о гараж приложило, я уж думал, не встанешь. — Петрович положил здоровую ладонь на стену и с трудом поднялся. — Крепкий ты, сосед.

— Куртка хорошая, на рынке брал. — Я попытался засмеяться, но в спине сразу заныло. Шутки пока тоже придётся отложить.

Он посмотрел на меня ещё немного и спрашивать не стал. Спасибо ему за это.

Плечо Петровичу тварь всё-таки прокусила. Брезент выдержал не до конца, по рукаву шла тёмная полоса. Ная велела снять куртку и показать ей руку. Прямо тут, на морозе, минуты три держала ладонь над раной. Петрович смотрел то на замаскированную эльфийку, то на меня и молчал. Вопросов у него набралось много, это читалось по лицу.

— Кровь я остановила, а зарастить не хватит силы, — сказала она, отнимая ладонь. — Дальше по-вашему.

По-нашему — это аптечка, купленная у Бориса вместе с фонарём и до сих пор ни разу не открытая. Я разорвал упаковку зубами, промыл прокусы, залепил пластырем, замотал поверх бинтом и затянул узел на здоровой стороне. Руки на морозе слушались плохо, повязка вышла кривая, но держала.

— Неделю тяжёлого не поднимаешь, — сказал я. — Гирю свою не трогай вообще, и если к утру рука станет горячей, говоришь мне сразу, а не через три дня.

— Ну ты и начальник! — проворчал Петрович и осторожно повёл плечом. — Ладно, слушаюсь. — Он повернулся к Нае и добавил совершенно серьёзно: — Чудеса ты умеешь.

Пока Петрович с нашей помощью натягивал куртку, туши осели и начали распадаться. На снег капала мана, застывая золотыми монетами. Я подобрал топорик, обтёр лезвие и убрал на пояс, а потом спросил Наю о поводке.

— Один на троих. — Она присела у золотых капель на снегу.

— Как это один? — Я присел рядом.

— Одна нить, а на конце расходится натрое. — Она развела пальцы. — Их вели связкой, а это дороже и труднее, чем поводок на одного. И оборвали опять с той стороны раньше, чем я успела ухватиться.

— Сразу понял, что мы их убили? — Я посмотрел в сторону пролома.

— Знает, что все трое мертвы. — Ная выпрямилась. — А где именно это произошло, не знает. Полог не дал ему узнать.

Я достал телефон, отвернулся от ветра и записал в хронику, стараясь не запутаться. «Без восьми двенадцать. Ная почуяла троих, направление — промзона вдоль путей. В четверть первого вошли во двор. В ноль часов семнадцать хозяин оборвал общий поводок».

Время появления тварей и обрыва поводка я держал в разных колонках, иначе сам же запутаюсь. С хозяином мы столкнулись всего дважды, если считать его дёрганье за нити. Зато теперь я записал и направление, и время, когда Ная почуяла грызней, и их появление во дворе, и обрыв поводка. Всю связку отметил одной строкой.

Мы получили двадцать одну монету, по семь с каждого грызня. Хороший улов — разведчик в тупике оставил после себя четыре. С виду такие же тощие, а внутри куда богаче. Выходит, в связке ходило зверьё посерьёзнее.

Я собирал монеты с тающего снега и складывал на снятую перчатку. Морозный узор на каждом кругляше шевелился. Я видел это уже не впервые и всё равно засмотрелся.

Петрович смотрел тоже, только по-своему.

— Вот оно, значит, как вблизи, — сказал он. — Я видел живые монеты всего три раза и всё издали. Нам не полагалось подходить. Соберут те, кому положено, а ты стой и держи периметр.