Подробности контора досочинила сама. Оклад мне насчитали втрое против настоящего, а кабинет пообещали с окном на реку. Отпуск почему-то тоже удвоили.

— Ну, привет, крупная птица! — Витёк перехватил меня у кулера, вручил стакан с кофе и оглядел с ног до головы придирчивым взглядом. — Нет, ты понял, что вчера произошло, или тебе по полочкам разложить? У Вельской отродясь не было помощников, семь лет тут работаю, и ни одного. Девочки в бухгалтерии с утра спорят, то ли она предыдущего съела на завтрак, то ли его вообще не существовало.

— Я, между прочим, ещё не согласился, — напомнил другу просто ради проформы.

— Он не согласился! — Витёк развёл руками. — Слышали, да? Контора уже всё решила за тебя, Тихоня, смирись и неси бремя за нас всех. Так, теперь к делу, пока она тебя не забрала насовсем. Суббота отменяется.

Я уже приготовился вычёркивать из планов Ленку с её списком вопросов, но Витёк замахал руками.

— Гоги отменяется, не суббота! Гоги — это пиво, сулугуни и телевизор. Там хорошо хоронить рабочую неделю и готовиться прожить хотя бы воскресенье, а у нас целое событие. Для такой крупной птицы Гоги теперь слишком мелкий. В субботу идём в «Хмель и солод», паб на набережной. Они сами варят пиво и томят рёбра по шесть часов, Ленка уже изучила меню и отшила подруг, чтобы не увязались. Столик у камина забронирован. Возражения?

— А если бы я отказался от должности? — полюбопытствовал я.

— Тогда отметили бы твою скромность. — Он отобрал у меня пустой стакан и торжественно вручил полный, будто переходящее знамя. — Она тоже дорогого стоит, слышал, у тебя там некислая прибавка. Всё, в субботу в семь. Дресс-код на усмотрение, но Ленка купила платье, так что имей совесть.

До обеда ко мне подошли трое. Люда из бухгалтерии аж чесалась спросить, правда ли мне выдали служебную машину (нет). Практикант Дима жаждал уточнить, «как вы этого добились» (не знаю). Тётя Валя с вахты молча перекрестила и сунула в карман карамельку «Дюшес». Последнее мне показалось честнее всего.

В коридоре мелькнула Элина Викторовна, кивнула мне на ходу, ровно на два сантиметра глубже обычного, и шедшая следом девушка с папками чуть не свернула себе шею.

В обед я сходил в канцелярский отдел за углом и купил простую зелёную тетрадь в клетку на сорок восемь листов.

Хронику ночей я уже вёл в телефоне, а бумагу решил приспособить под справочник: виды, повадки, слабые места, сколько монет с какой твари падает и чем какую бить. Товар надо знать в лицо, даже если у товара вместо него морда.

Продавщица спросила, для учёбы или для учёта. Я ответил, что для учёта, и она одобрительно кивнула: мол, на бумаге сейчас почти ничего не записывают, а зря. Знала бы она, кого я собираюсь записывать.

После обеда Витёк принёс свежие сплетни прямо из лифта: нас с шефиней видели в ресторане, мы там ели омаров и держались за руки. Заодно я узнал о собственной помолвке.

До вечера я работал закупщиком, которым пока ещё числился по штатному расписанию: сводил остатки, ругался с поставщиком крепежа, обещал логистике невозможное.

Между делом заметил, что думаю о листе во внутреннем кармане без прежнего холодка. Решение мы с Наей приняли ещё в понедельник, оставалось дожить до пятницы и произнести его вслух.

Дома пахло так, что желудок проснулся раньше, чем я снял ботинки: бульоном, лавровым листом и чуть-чуть дымком. Ная приоткрыла кухонное окно, «чтобы пар уходил к небу, как положено». С обрядовой стороной готовки я спорить не стал.

Хранительница стояла над кастрюлей с шумовкой наперевес, а в кипятке кувыркались воскресные пельмени. Вскоре они всплыли, распаренные и пухлые, с фаршем, просвечивавшим сквозь тонкое тесто. Гарнизон выглядел готовым к смотру. Ная выловила первый взвод, водрузила сверху ложку белорусской сметаны и сняла пробу с лицом инспектора, принимающего укрепления.

— Держат оборону, — постановила она и пододвинула мне миску. — Ешь, пока горячие. Как прошёл день, Александр? Двор с утра прям гудел о тебе. Зинаида поймала меня у подъезда и поздравила с «жанихом при должности». Я не уточняла, с которым из двух слов она ошиблась.

— День прошёл в звании крупной птицы. — Я аккуратно подцепил пельмень и отправил его в рот. Тесто было упругое, фарш с перцем удался, и на минуту все твари мира показались мне сильно преувеличенной проблемой. — Суббота переезжает от Гоги в паб на набережной. Витёк считает, что событие обязывает, а потому Ленка купила платье.

— Платье — это серьёзно. — Ная села напротив со своей миской. — Значит, и мне понадобится. Ладно, разберёмся.

— Не «разберёмся», а купим. — Решение пришло само и сразу мне понравилось. — Завтра после работы едем в торговый центр. Платье к субботе — это только начало. Тебе нужна своя одежда, а не моя толстовка напрокат. Зима вон впереди, а своих тёплых вещей у тебя, кроме варежек, нет.

— У меня есть платье. — Ная с достоинством расправила рукав толстовки. — Белое.

— Вот именно. — Мы оба прекрасно понимали, как смотрится её белое платье в ноябрьской Перми. — Тебе нужны пуховик или тёплое пальто, свитера, обувь по погоде и что-нибудь для паба. Считай это снаряжением, если так проще.

— Ну-у-у, если снаряжением… — Она взвесила слово и осталась довольна. — Тогда покупаем. Но чур платье выбираю я. Ты давай ешь и говори, а то у тебя лицо человека, который весь день носит в голове тяжёлый разговор.

Иногда мне казалось, что правдивые глаза из нас двоих достались не мне.

— Есть такое, — согласился я и отодвинул миску на палец. — Ная, я в этой войне всерьёз и составил список: снаряжение, бестиарий, деньги, полезные люди. Я не убегу и не перегорю, но дальше у меня одно условие, и оно не обсуждается. Хочешь моей помощи? Делись всей информацией. О рисках, которые могут меня убить, я узнаю от тебя сразу, в тот же час. Не когда ты решишь, что я готов, и не после прошедшей мимо беды.

Ная положила ложку на стол, лицо у неё стало спокойным и далёким. Так, наверное, у них смотрели с крепостных стен на парламентёров.

— Это упрёк?

— Нет. Я хочу знать, во что ввязываюсь. — Я выдержал её взгляд. — У нас общее дело, а в нём от партнёра не прячут риски. Я не требую клятв на крови, а предлагаю простое условие.

— А если новость будет такая, что тебе лучше не знать? — спросила она без вызова, и я немного успокоился. — Есть вести, от которых люди перестают спать.

— От твоего молчания мне спокойнее не станет. — Я пожал плечами. — Ная, я две недели живу в мире, где моя соседка по дивану проспала несколько веков, а её тепло приманивает чудовищ. Худшее уже случилось, неизвестность — единственное, что до сих пор било без промаха.

Ная долго молчала, не притрагиваясь к еде. За окном проехал трамвай, звякнув на стрелке, пельмени тихо остывали, но я не торопил.

— Хранительниц учили другому, — сказала она наконец тише обычного. — Беречь — значит молчать. Мы прятали от народа дурные вести, как прячут нож от ребёнка. Я делала с тобой то же самое и считала это заботой. Правило принимается, Александр, с этого часа. И начну с главного.

— Внимательно слушаю. — Я подобрался.

— В ночь на воскресенье приходил разведчик, малый грызень, тощий и быстрый. Покружил на границе двора, там, где кончается моё тепло. Он пробыл там всего минуту и сразу ушёл. Я почуяла и не разбудила тебя, так как по старому порядку это моя забота. По новому — ошибка, признаю и больше не повторю.

Вот, значит, как? Пока я спал и видел уютные сны, по нашему двору ходила тварь и вынюхивала. Я вытащил телефон и добавил в хронику запись: «Ночь 21→22.11. Разведчик, малый грызень. Граница двора. Ушёл сам».

Потом достал новенькую тетрадь, открыл первую страницу и вывел наверху: «ГРЫЗЕНЬ». Ниже легло всё, что мы знали: быстрый падальщик, боится света в глаза, цена семь-восемь монет. Записанный враг — наполовину учтённый враг.

— И второе, раз уж делимся. — Ная смотрела на мою тетрадь с непонятным выражением, будто я при ней заряжал оружие. — Похоже, его кто-то послал. Скорее всего, за старыми заводами у железной дороги есть прореха. Я тебе про неё не говорила, потому что… порядок был старый. Говорю теперь. Если твари идут оттуда, значит, шов разошёлся.