[Отклик удовольствия при поглощении: естественное свойство сигнатуры.]

Я попросил справку. Окно мигнуло и развернулось ниже.

[СПРАВКА: тёмная сигнатура формирует устойчивую тягу к жизнеспособным энергетическим контурам.]

[Тяга сохраняется вне применения техник.]

[Интенсивность отклика возрастает пропорционально числу поглощённых контуров.]

[Подавление тяги средствами носителя: временное.]

Временное. Я перечитал это слово несколько раз, будто от этого оно могло поменяться на другое. Потом спросил прямо, как спросил бы мастера, который выдал мне инструмент со скрытым изъяном: можно ли от этого отказаться. Окно подумало, если про него вообще можно так сказать.

[Отказ от ветви: данных недостаточно.]

[Ветвь является частью текущей структуры культивации носителя.]

Вот и весь ответ. Ни упрёка, ни предупреждения сверх того, что уже было. Система разложила мне мою жажду по строчкам так же спокойно, как раскладывала когда-то качество угля или состав руды, и ей было совершенно всё равно, что этой жаждой я выпил человека, который просил меня его отпустить. Для неё два контура были вкладом в три и семьдесят шесть сотых процента. Хорошим вкладом, гораздо лучше честной драки.

Я подумал про Алекса. На Иль-Ферро я на него орал, когда его Система подсунула ему Скверну как снотворное для Сольфара. Я тогда был уверен, что его Система какая-то неправильная, кривая, что она ведёт его в гниль, а моя ведёт меня к наковальне. А сегодня вечером он показал мне иглу, и я сидел и прикидывал, как поставить на неё руны пробития. Выходит, у нас одна и та же штука в голове. Она просто показывает самый короткий путь к цели и не спрашивает, сможешь ли ты потом спать.

Только вот откуда эта ветвь взялась, я так и не понимал. Система её дала? Или она просто записала то, что во мне уже выросло? Девятая ступень встала на образце Раймо, на чужом устройстве, которое я снял с умирающего человека. Может, тело просто скопировало у него эту темноту вместе с остальным, и Система тут вообще ни при чём, она только дала этому название. А может, всё было во мне давно. Сколько лет я говорил себе, что сила мне нужна только для дела, для горна, для своих? Пять лет в Бухте ковал крючья и повторял себе, что мне хорошо. Может, именно эта ложь и копилась, как шлак в плохом расплаве, а потом нашла выход.

Ответа не было. Окно я закрыл.

Посидел ещё немного, глядя на клещи. Потом встал, и лавка подо мной скрипнула так громко, что Берта вздрогнула и тут же сделала вид, что поправляет корзину.

Я подошёл к наковальне. Эйра как раз взяла очередную заготовку, поднесла её к свету из горна и повернула ребром.

— Чем занята? — спросил я.

— Оправку литейщику подбираю. — Она не подняла глаз. — Он хочет длинную, на полторы пяди, а полосы все короткие, придётся сваривать. Смотрю, какая из них без расслоя.

— Вон та, слева, кажется, чистая.

— Знаю. Я её уже отложила.

Она положила заготовку в правую кучку, взяла следующую и снова поднесла к свету. Голос у неё был ровный, рабочий, и отвечала она по делу, только смотрела всё время на железо. Как будто между нами лежала эта полоса, и пока она разглядывает полосу, на меня смотреть необязательно.

Я постоял рядом. Хотелось взять у неё заготовку, сказать что-нибудь про расслой, про сварку, про что угодно, лишь бы она подняла голову. Не стал. Эйра перекладывала железо, а я слушал, как оно звякает о край наковальни, и чувствовал её молчание кожей, как чувствуют сквозняк из-под двери.

Торн за горном перестал тереть запястье. Алекс поставил кружку на порожек.

Я окинул взглядом двор. Ульф, Торн, Берта, Алекс, Эйра. Все ждали. Каждый знал свой кусок или догадывался о нём, Торн с Алексом знали больше всех, Берта сама думаю предположила все сразу. Ульф знал вообще не пойми откуда, своим нутром, как он знал всё. Эйра складывала пустоту по краям. Один Щепка ничего не понимал, сидел у мехов и протягивал Пыху ладонь с семечкой.

Ну и сколько я ещё собираюсь так стоять? До Белых Ступ? До того дня, когда Эйра узнает обо всём от дознавателя?

Я вышел на середину двора и остановился. Постоял молча, сам не зная, чего жду. Может, что кто-нибудь заговорит первым и избавит меня от этого. Никто не заговорил. Тогда я поднял руку.

— Кажется, пришло время нам с вами поговорить.

Все обернулись. Щепка тоже, с семечкой в пальцах. Пых на балке наконец посмотрел вниз.

Горло у меня пересохло, и я поймал себя на том, что ладонь, которую я поднял, сама по себе начала теплеть. Опустил руку, отвёл жар в Нижний Котёл. Признаваться в таком, оказывается, страшнее, чем лезть к Сольфару. Там хотя бы было понятно, куда бить.

Я пошёл к воротам. Отодвинул засов на калитке, выглянул наружу. Медный Ряд гасил горны, у соседнего двора подмастерье волок на плече мешок, далеко у водокачки маячила спина Нино. Возле наших ворот никого не было. Я закрыл калитку, задвинул засов и вернулся.

Говорить во дворе всё равно было нельзя. У соседей стены, у стен уши, а у Медного Ряда сегодня ушей больше, чем у любой другой улицы в городе.

— Пойдёмте в дом.

Я пошёл к жилому крылу, не оглядываясь. Шаги за спиной зазвучали не сразу, сначала кто-то один, потом остальные. Последним, судя по тяжёлому шарканью, шёл Ульф.

На кухне было ещё тепло от печи. Кастрюля, которую Эйра отскребла утром, стояла вверх дном на полке, на столе осталась доска с крошками от хлеба. Я сел на край короткой лавки у стены. Остальные рассаживались кто где. Берта села у печи, Торн прислонился к косяку и вытянул больную ногу, Алекс опустился на табурет у окна. Ульф устроился на полу, потому что лавка под ним жалобно ойкнула, а Щепка сел рядом с ним, привалившись к его боку. Пых пришёл последним, протиснулся в дверь, забрался Ульфу на колено и затих.

Эйра осталась стоять у стола. Руки она сложила на груди.

Никто ничего не спрашивал. Я смотрел на доску с крошками и пытался собрать в голове первые слова. Я ведь думал об этом разговоре, много раз думал, по дороге из Заречья, в «Трёх Балках», ночью рядом с ней. И всякий раз в голове выходило гладко, а сейчас всё рассыпалось, и я не мог ухватить ни одной фразы.

— Ну, — сказал я наконец, и голос вышел хриплым. Я кашлянул. — Я понимаю, о чём вы сейчас думаете. Я вижу, что вы уже догадались. Упырь у Взвоза, сухие тела, всё вот это.

Торн у косяка медленно выдохнул.

— Вы сами помните, той ночью у Избы я пошёл за двумя наёмниками. За теми, что хотели писаря убить. Торн нашёл их следы. И вы знаете, что я от них избавился.

Я поднял глаза на Эйру. Она слушала, не шевелясь. Для неё это всё было новым. Тогда за Морру она не ходила, у Избы её не было, и всё, что она знала про ту ночь, я обрезал на кладбищенской дороге.

— Эйра, тебе я этого не рассказывал, — сказал я ей. — Аврелий, писарь, вечером сбежал от нас. Потом оказалось, что его караулили двое. Люди того самого, в маске, что держал Торна в подвале. Им за писаря заплатили, чтобы он не успел вписать Виго живым. Я пошёл по следу, нашёл их на дороге между погостами, когда один уже занёс тесак над ним. Успел. Обоих свалил.

Эйра кивнула едва заметно. Ничего не сказала.

— Они были практики. Пятая ступень и шестая. Оба лежали покалеченные, один умирал, рёбра пробили лёгкое, тут бы и Алекс ничего не сделал. Второй мог жить. — Я помолчал. Слова застревали, но я их проталкивал. — У меня есть одна способность. Она появилась после того, как я встал на девятую ступень. Появилась сама, я её не искал и не просил. Я до сих пор не понимаю, откуда она взялась. Может, это из-за меня самого, из-за того, какой я. Я много лет хотел силы и много лет убеждал себя, что она мне не нужна, что мне хватит горна и своих людей. Может, вот оно всё и вылезло. Не знаю.

Ульф на полу засопел. Щепка поднял на него глаза и снова уставился на меня.

— В общем, у меня теперь есть тёмная Ци. Я могу забирать у людей их силу. Касаюсь, и их Ци течёт ко мне. Я так снял застой у Виго на Подоле, это вы видели, тогда это спасло ему жизнь. А на кладбищенской дороге я выпил тех двоих до конца. Второй просил меня отпустить его, обещал уйти из города и молчать. А я всё равно забрал всё, что у него было.