Я расположился у рубки и смотрел назад, на правый берег. В трёх местах там полыхали пожары, над «Баррикадами» висела немецкая «люстра». Который месяц я жил на этом берегу. А теперь уходил с него, и от этого было не по себе. Будто своих оставлял.

— Ничего, ребята, — прошептал я в темноту, — скоро вернусь…

Переполненный катер обогнул остров и добрался до берега. Дошли.

В Красной Слободе меня ждала полуторка. Пожилой шофёр в очках с проволочной дужкой посмотрел предписание при свете фонарика и сказал, что до аэродрома часа два, если, конечно, дорогу не разбило.

В полуторку набились еще бойцы, в итоге мы ехали часа четыре, потому что не раз пришлось останавливаться из-за закипающего радиатора.

Аэродром в Средней Ахтубе не удивил: обычное ровное поле, два старых сарая, несколько бочек с горючим под брезентом. На взлетке готовился «Ли-2» в зелёно-буром камуфляже. Возле самолёта возились двое техников в комбинезонах.

До Москвы предстояло лететь долго, да ещё в тесноте: уже загружена была штабная почта в опечатанных мешках, у второго борта четверо раненых командиров на носилках, рядом воробьями сжались несколько пассажиров. Напротив меня устроился майор-интендант с большим портфелем, свою ношу он всю дорогу не выпускал из рук.

В Саратове сели на дозаправку. Пока техники занимались самолётом, нам принесли кипяток и хлеба с жёлтым маргарином.

Потом мы снова поднялись в воздух. За иллюминаторами потянулись леса, местами уже прихваченные снегом. Через несколько часов штурман выглянул из кабины и крикнул:

— Москва скоро!

Сели во Внуково. По краям рулёжной дорожки горели редкие огни. Когда открыли дверь, винты ещё вращались, и поток воздуха сразу ударил в лицо.

У самолёта меня уже ждали. Старший лейтенант из военной комендатуры проверил документы и повёл к стоявшей неподалёку «эмке».

— С прилетом, товарищ Сотников, — сказал он по дороге. — Завтра по расписанию баня, парикмахер, потом на вещевой склад. А послезавтра вас ждут в Кремле. После вручения награды вам предоставлено двое суток отпуска, затем обратно. Жить будете в гостинице «Москва». Номер на двоих, сосед — лётчик. Всё понятно?

— А город-то посмотреть можно? — ухмыльнулся я.

— Можно. Только до комендантского часа. Оружие сдадите на хранение в комендатуру.

Старший лейтенант задержал взгляд на звёздах, нарисованных на прикладе, и проговорил:

— Никогда столько не видел.

Из Внуково меня повезли в гостиницу «Москва» на комендантской «эмке». Старший лейтенант сел рядом с водителем, я устроился сзади. До центра добрались уже на рассвете, когда за окнами проступали улицы Москвы.

Она была совсем не той, какую я помнил из своей прежней жизни. Окна заклеены бумажными полосами крест-накрест, кое-где витрины заложены мешками с песком. На площадях и перекрёстках попадались зенитные установки, возле одной расчёт грелся у железной бочки с огнём. Уже ходили трамваи, набитые людьми в ватниках и шинелях.

Когда показался Кремль, я наклонился вперёд.

— Товарищ старший лейтенант, можно мимо набережной проехать?

Тот посмотрел на часы.

— Время есть. Давай, Петрович, через набережную.

Водитель молча кивнул и выкрутил руль.

Кремль выглядел непривычно. Стены и крыши были в полосах и больших квадратах, чтобы сверху всё это походило на обычную городскую застройку. На стенах проступали нарисованные фасады домов, звёзды на башнях закрывали деревянные щиты, а золотые купола соборов потемнели под маскировочной краской.

— Вот так, — сказал водитель. — С сорок первого маскируют. Немец сверху высматривает, а, вроде, Кремля и нет.

Добрались до гостиницы возле Красной площади. Фасад у здания был странный: две разные половины, одна строже, сдержаннее, другая заметно богаче отделана.

— Как интересно. Не знаете, почему здание будто разные архитекторы строили? — спросил я.

Почему-то мне хотелось поговорить с ним ещё.

— Кхе… — потер усы Петрович, — слухи ходят, будто это товарищ Сталин. Говорят, когда архитектор принёс ему на утверждение чертёж, где по разные стороны от центральной оси показал два варианта фасада — один попроще, другой наряднее. На выбор, вроде как. А товарищ Сталин поставил подпись прямо посередине. Ну, вот и…

Не знаю, правда это или нет, но, глядя на гостиницу в сорок втором году, в эту историю верилось особенно легко. Иосифа Виссарионовича, скорее всего, действительно просто не решились переспросить.

На следующий день меня отвели на вещевой склад при комендатуре. Выдали тёмную суконную гимнастёрку, такие же галифе, новую шинель и шапку. Моим потасканным немецким сапогам тоже нашли замену — яловые сапоги, ещё жёсткие, не разношенные. Даже поясной ремень дали новый.

На воротнике уже были пришиты малиновые пехотные петлицы с двумя сержантскими треугольниками.

В каптёрке висело небольшое зеркало. Я посмотрел на себя и не сразу привык к тому, что увидел. Пострижен, гладко выбрит, форма чистая, сапоги блестят. Таким я себя здесь ещё не видел.

— Награды есть? — спросил старшина вещевого склада.

Пожилой, усатый, с карандашом за ухом.

— Орден и медаль, — ответил я.

— Тогда переставляйте на новую гимнастёрку.

— Еще знак «Снайпер».

— Его тоже не забудьте. В Кремль пойдёте при всех наградах.

Знак «Снайпер», которым меня наградили приказом комдива, я закрепил справа. На левую сторону гимнастёрки вернул орден Красного Знамени и «За боевые заслуги». Медаль была ещё «старого» образца, на четырехугольной колодке, обтянутой красной лентой, и крепилась, как и орден, на винт.

Часы Чуйкова переложил в нагрудный карман. Перед этим ещё раз открыл крышку и прочёл выгравированные на ней слова: «Сержанту А. Ф. Сотникову за отличную боевую работу. От командующего 62-й армией В. И. Чуйкова. Сталинград, ноябрь 1942 г.».

Из всего, что связывало меня сейчас с тем Сталинградским берегом Волги, эти часы были, пожалуй, вещью самой дорогой.

Соседом по номеру оказался лётчик, капитан Прибыл он тоже на награждение — за бои под Ржевом. Кончики ушей у него были обожжены.

— Чуть в самолете не сгорел, — улыбался новый знакомый.

Всю ночь Костя почти не спал. Курил у приоткрытой форточки, а под утро вдруг признался:

— Знаешь, Лёха, тут страшнее, чем перед вылетом.

— Чего боишься?

— Да чёрт его знает. Руку не так протяну, скажу чего-нибудь не то… Там ведь ОН будет.

— Все нормально, ты же герой, — улыбнулся я.

Я знал, что Сталин сам наград не вручал. Знал по книгам и по фильмам. Калинин вручал, Михаил Иванович, всесоюзный староста. А Сталин если и приходил, то в конце и ненадолго.

Так я думал.

К одиннадцати утра нас привезли в Кремль. Пропуска, что выдали утром, смотрели несколько раз. На каждом посту внимательно сверяли документы и фотографии, а в последний раз нас остановили уже у входа в здание.

Потом мы долго шли по коридорам. По ковровой дорожке шагов почти не было слышно, только новые сапоги Кости поскрипывали.

Зал, куда нас привели, назывался Свердловским. Круглый и огромный, с высокой колоннадой вдоль стен и куполом, который уходил куда-то вверх. Народу собралось человек восемьдесят: командиры, красноармейцы, лётчики, танкисты, несколько гражданских, репортеры с фотокамерами.

Тех, кому предстояло получить «Золотую Звезду», посадили в первом ряду. Нас таких набралось девять человек. Рядом со мной сидел Костя, мой сосед. Дальше — танкист с Калининского фронта, два лётчика из морской авиации Северного флота, седой подполковник-артиллерист, широкоплечий рядовой-пехотинец, белорусский партизан в тёмном пиджаке и совсем молодая девушка-санинструктор. Ну и я. Снайпер из Сталинграда.

Вскоре распахнулись створки двери, и в зал вошёл Калинин. Невысокий, в тёмном костюме, в круглых очках, с небольшой седой бородкой. Следом за ним прошёл секретарь Президиума Верховного Совета Александр Фёдорович Горкин.