Вот и ликвидирую сволочь.

Что будет с оберстом после смерти сына? Надеюсь, сломается и пойдет вразнос. Может, озвереет и потеряет осторожность, и тогда я и его смогу достать.

Попрощались.

— Береги себя, дядя Лёша. — Андрюшка шмыгнул носом, отвернулся и стал что-то искать на полке. — Ты это. Больше фашистам не попадайся, ладно?

Марфа перекрестила меня и притянула к себе, и я почувствовал, какая она крепкая несмотря на все невзгоды.

— Храни тебя Боженька, сынок. Отомсти за всех нас окаянному захватчику, душителю. Каждый день за тебя молюсь. И за товарищей твоих молюсь. И за всю нашу Красную Армию. — Она отстранилась и сунула мне в руки газетный свёрток. — Возьми в дорогу.

В свёртке был хлеб. Целая серая буханка немецкого хлеба.

— Не надо, — сказал я. — Вы сами подтянув пояса живёте.

— Бери, бери. — Она вложила свёрток мне в ладонь и сжала пальцы. — Я при кухне, Андрюшка при заработке. Видит Бог, без куска хлеба не сидим. А тебе силы, ой, как нужны, врага бить окаянного.

Я скрепя сердце убрал хлеб в вещмешок. Андрюшка стоял у двери, глядел на меня снизу вверх.

— Дядя Лёша. Я когда вырасту, хочу как ты. Снайпером! Фашистов бить!

Марфа всплеснула руками.

— Господи. Да неужто мы столько будем фашиста с земли своей гнать, что Андрейка вырасти успеет?

— Нет, — сказал я и улыбнулся. — Легко не будет. Но меньше, чем через три года прогоним. С советской земли выбьем, а там и до его логова дойдём.

— Эх, — сказал Андрюшка. — Значит, я не успею. Фашистов не убью.

— Хватит их на твой век, — сказал я. — Они живучие. Они ж фашисты. — И положил ему руку на плечо. — Только ты не за этим расти. Винтовку держать я тебя быстро научу, а ты мастерок держать научись! Чтобы город потом строить, этому учиться надо. Погляди, что вокруг. Мы его отобьём, а потом кому-то поднимать всё это из руин и золы. Тебе и поднимать.

Андрюшка сопел и молчал. Потом кивнул.

Я попрощался и ушёл в ночь.

Мороз по ночам уже крепко прихватывал. Кирпичная пыль смерзалась с грязью в плотный бурый наст.

Но одет я тепло, портянки перемотал насухо перед самым выходом, по паре на каждую ногу, благо сапоги были по размеру больше нужного. С портянками на морозе главное не перетянуть. Затянешь стопу туго, кровь не пройдёт, и в лёжке ноги вмиг окоченеют. Над намоткой уж я постарался, да и остальная одежда была добрая. Теплый ватник и шапка, а сверху маскировочный костюм с крупным бурым рисунком, по здешней грязи в самый раз.

При себе была верная «Светка», трофейный парабеллум и финка. В подсумках лежали снаряжённые обоймы. В вещмешке еще две пачки с патронами.

«Светку» я любил прежде всего за быстрый второй выстрел. Не надо передёргивать затвор, снова ловить прикладом плечо и терять цель из поля зрения. Выстрелил, цель дёрнулась или поползла — поправил и тут же добавил.

Но характер своей винтовки я уже изучил. После нескольких быстрых выстрелов ствол грелся, кучность начинала чуточку расползаться. Впрочем, для моей работы это было не самым страшным недостатком: на вылазке я редко делал подряд больше двух-трёх выстрелов. Если дошло до того, что снайперу приходится высаживать магазин один за другим, значит, что-то уже пошло совсем не по плану. Первый выстрел из совсем холодной винтовки тоже иногда ложился чуть иначе, и эту поправку приходилось держать в уме.

В прошлой жизни у меня была винтовка, с которой на восемьсот метров я работал без особого напряжения. Здесь всё было иначе: другое оружие, другой прицел, другой патрон. Триста метров в Сталинграде я считал своей нормальной рабочей дистанцией. В условиях города дальше и не требуется. Дальше тоже можно, но там уже слишком многое начинает зависеть не только от стрелка.

Где устроить лёжку я уже выбрал. Напротив дома Лангенау была подходящая точка — трёхэтажная школа. Её коробка держалась монолитом над окружающими развалинами, а с верхних этажей крыльцо дома просматривалось до последней ступеньки.

Вот только позиция была не новая. Мы уже работали из этой школы, и немцы наверняка этот урок усвоили. А после того как пленного Ваньку вытащили прямо из-под носа у фрицев, охрану вокруг дома усилили. Андрюшка говорил — чуть ли не вдвое.

Значит, школу тоже должны были проверить. Главный вход я бы на их месте вообще заминировал. На верхних этажах выставил бы пост. Скорее всего, они так и сделали.

Тем лучше.

Я не собирался обходить их охрану. Я хотел залезть внутрь неё. Если немцы там, то охраняют очевидные подходы и верхние этажи, откуда лучше всего видно. Но держать каждый класс огромной разбитой школы, каждый коридор и каждый пролом под надзором им не по силам.

Возможные мины меня беспокоили не меньше поста. Я усвоил правило: главное их обнаружить и обойти. Простейшую растяжку, устройство которой мне понятно, можно снять. Всё то, чего не понимаю, не трогать вовсе.

Пробирался я медленно, пригнувшись, от стены к стене, и двигался под шум далеких канонад. Ждёшь, пока долетит грохот, и шагаешь под него, пока он ещё катится по развалинам и глушит хруст под подошвами.

Я обогнул школу и вышел к торцевой стене. Через главный вход не полез: на месте немцев я начал бы минировать здание именно оттуда. Выбрал разбитое окно первого этажа, подтянулся на подоконник и осторожно скользнул внутрь.

Парты всё так же стояли рядами, хотя стёкол давно не было, а в одном углу потолок обвалился вместе с куском перекрытия. На стене висел пожелтевший довоенный плакат: мальчишка с книгой, красный галстук, а сверху крупно — «Учиться, учиться и учиться», внизу инициалы и фамилия Ленина.

На классной доске сохранилась надпись, выведенная мелом округлым ученическим почерком:

«Лёша + Таня = Л».

Букву «Т» в имени кто-то потом перечеркнул косой чертой.

Таня.

Аня.

Я задержался у доски дольше. Провёл пальцем по перечёркнутой букве, мел остался на коже.

Таня сейчас лежала в госпитале за Волгой. Нюра, она же Аня, оставалась здесь, в Сталинграде. Всё было куда сложнее, чем стереть или дописать одну букву на школьной доске.

Стараясь не хрустеть по осколкам стекла и штукатурки, я прокрался к коридору, прижался к стене и прислушался.

Здание казалось пустым, ни огонька, ни звука.

Но я не верил, что получится так просто. Они точно здесь, только нужно найти, где окопались. Сидеть до утра и ждать смены караула я не мог. Столько времени у меня не было.

И я решил заставить их показаться.

Огляделся, подобрал с пола кусок штукатурки. Штукатурка годилась лучше всего. Кирпич падает слишком громко, стекло и вовсе звенит, а вот кусок штукатурки даёт сухой шорох и глухой стук, похожий на звук, с каким осыпается разбитое здание само по себе каждую ночь. Швырять одно и то же дважды из одной точки нельзя, часовой не дурак, он поймёт, что его выманивают. Первый кусочек я выбрал совсем маленький, кинул в дальний конец коридора. Высунулся из класса на секунду, бросил и нырнул назад.

Кусок хлопнул негромко и просыпался вниз, будто эта самая штукатурка отвалилась от потолка. Всё затихло.

Я ждал и слушал. Никого.

Минут через пять бросил второй. Чуточку побольше и подальше. «Пристрелялся» и достал почти за угол коридора. И вот тогда сверху раздались шаги.

Ага… не выдержали, пошли проверить. Под подошвами хрустели обломки, и слышно было, как неизвестный старается идти тихо, но выходит у него это весьма неказисто. Шаги спускались по лестнице с верхних этажей.

Я отставил «Светку» к стене и вынул парабеллум.

Вступать в бой мне сейчас было нельзя. Это значило бы раскрыть себя, а тогда никакой лёжки здесь уже не получится. Но и не быть готовым к внезапному бою нельзя. Снайпер работает на дистанции, но контакт с врагом в условиях города — совсем не редкость. Шаги спустились, остановились в коридоре на первом этаже.

Звякнуло снаряжение, и фриц вполголоса, коротко выругался на немецком, споткнувшись обо что-то в темноте. Потом походил. Ещё постоял и послушал. Потом прошёлся туда-сюда, шагов десять, и остановился снова.