— Ранен? Цел? Дай сюда руку. Худой какой… Сядь. Сядь, я сказал.

— Отец, я… я сбежал…

— Молчи. — Виммер сам усадил его на табурет, налил воды из графина, сунул в руки. — Пей.

Вилли пил, стуча зубами о стакан, и Виммер глядел на него, и радость на лице его медленно остывала. Он был не только врач, но и офицер.

— Теперь отвечай, — сказал он. — Коротко. Кто видел, как ты приехал?

— Часовой на въезде. Он меня узнал. Я назвался, сказал, к тебе, срочно. Меня же тут каждая собака знает, я штабных возил, грузы со станции…

— Кто тебя вёз?

— Никто, я сам, на мотоцикле, — выпалил тот быстро, так что слова слиплись, будто написанные на скомканном листе.

— Чей мотоцикл?

Вилли замялся.

— Унтер-офицера, и с ним некто Курт был, — пояснил он уже медленнее. — Меня везли в комендатуру, и по дороге русские обстреляли, второго убили, а унтера ранило, и я…

— Он жив? Где унтер-офицер?

— Там… на дороге. Он не мог встать, и я…

— Ты его бросил? — Виммер подался вперёд. — Раненого? Живого? Это важно.

— Я… раненного.

— Проклятье! Он слышал твою фамилию? Ты им назвался?

Вилли сжал губы, вцепился худыми белыми пальцами в стакан и молчал.

— Я спрашиваю. Он знает твою фамилию?

— Да. Я назвался. Ещё на дороге, когда меня взяли. Я сказал, что мой отец здесь, в госпитале…

Виммер медленно выпрямился.

— Господи, Вилли. Ты опять всё сделал не так…

Он мог добавить ещё. Например, что за сын мне достался. Ты глупый, Вилли. Недалёкий. Лучше бы тебе помалкивать. Если бы не я, тебе бы и метлы не доверили.

В этот раз доктор Виммер больше ничего не сказал. Но Вилли слышал всё это.

И теперь его прорвало. Он заговорил, сбивчиво и взахлёб, глотая слова. Про погреб и старуху. Про верёвку, которой был связан много дней. Про комендатуру, где у него стали бы выспрашивать всё, с самого начала, и он сам знает, что не выдержал бы, рассказал — а они пришли бы сюда, к отцу, и, выходит, узнали бы, что тот прячет раненого русского…

Он говорил всё это и всё время смотрел на отца. На его поджатые губы, на руку, заведённую по старой и странной привычке за спину, на нахмуренные брови. И ждал.

— Он не русский, — сказал Виммер. — Он итальянец.

— Какая разница! Большевик… — Вилли вдруг весь дёрнулся, всхлипнул. — Помоги мне, отец. Придумай мне легенду. Ты же умный, ты всё можешь. Помоги.

Виммер не отвечал. Он стоял посреди комнаты и глядел мимо сына, и по лицу его было видно, что он размышляет и всё просчитывает.

— Я мог оставить тебя при госпитале, — проговорил он наконец, глухо, будто себе самому. — Мог устроить в тыл, в Минск, куда угодно. Не стал. Думал, армия сделает из тебя наконец мужчину. Но я ошибся. Жестоко ошибся…

— Отец, ты меня разве не слышишь⁈ — Голос Вилли дрожал. — Я ради тебя бросил умирать человека на дороге! Я сюда добирался, рискуя головой! Я твой сын!

Взгляд парня упал на стол, на газету. Вилли шагнул, взял газету:

— А-а! — засмеялся он. — Понятно. Сидишь. На свой снимок любуешься. А обо мне ты вспоминал, отец? Хоть раз, пока я в яме гнил?

Он разорвал газету и швырнул клочки на пол. И увидел фотокарточку, что была на столе под ней. Меран, терраса, белый зонтик.

Взял и ее, рука его подрагивала.

— Мама… — Вилли сглотнул. — Ты до сих пор винишь меня. В том, что я её убил? Я же вижу. По глазам твоим вижу.

— Природа распорядилась, — сухо ответил отец. — Медицина оказалась бессильна. Виноватых нет.

Он сказал это как заученное, ровным тоном. Будто за кафедрой перед студентами. Как повторял себе двадцать два года.

— Ну да… слышал бы ты себя со стороны…

— Сядь и молчи. — Виммер-старший шагнул к шкафу. — Я всё решу сам. Как всегда. Всю твою жизнь я всё решал сам.

Он распахнул дверцу, снял с полки жестяную коробку, а из неё достал стеклянный шприц и ампулу. Обломил кончик, набрал шприц, выдавил воздух.

— Что это? — спросил Вилли.

— Препарат.

— Кому?

— Итальянцу.

Вилли поглядел на шприц. Потом на отца.

— Ты сейчас пойдёшь его убивать. Да?

Виммер не ответил. Он поднял шприц к свету, проверяя, и это молчание было ответом.

— Его смерть спишут на лёгкие, — сказал он затем сухо. — Здесь умирают каждую ночь, вскрытий не проводят. С итальянцем я решу… а вот с тобой сложнее. Откуда ты взялся? Тебя видели.

И всё это тем же тоном — сухим, ровным. Никаким.

— А может, проще и меня сразу? — тихо спросил Вилли. — Заодно… Вот этим же шприцом. И решать ничего не придётся, и имя твоё не пострадает. Репутация и карьера ведь тебе дороже сына, да, отец?

— Замолчи, Вилли. Не говори глупостей.

— Это не глупости. Это правда. Скажи, отец. Хоть раз в жизни скажи мне правду.

И Виммер не выдержал. Всё, что он держал в себе двадцать два года, всё разом пошло через край.

— Правду⁈ — Он резко обернулся. Шприц дрогнул в его руке. — Правда в том, что ты даже убить не способен! Того унтер-офицера нужно было добить. Слышишь? Добить, а не оставлять в живых! Всю жизнь мне приходилось делать всё за тебя. Двадцать два года я смотрю на тебя — и каждый раз вижу её смерть. Каждый день, Вилли. Ты… слаб. Ты ни на что не способен.

— Замолчи! — крикнул Вилли и бросился на отца.

Они сцепились. Отец попытался оттолкнуть сына, Вилли же вцепился в руку со шприцем. Оба рухнули на пол. Вилли каким-то образом вывернул запястье отца, перехватил шприц и всадил иглу ему в тело. Большой палец будто бы сам нажал на поршень.

Он даже не сразу понял, что сделал. Понял лишь тогда, когда отец внезапно обмяк и перестал сопротивляться.

Виммер же в следующую секунду слабо, но властно оттолкнул сына, сел на полу. Поглядел на пустой шприц, торчащий у него из груди. Вытащил его двумя пальцами, и аккуратно, по-врачебному положил на доски. Он все понял.

— Помоги сесть к стене, — попросил он.

Вилли, не понимая ещё, чего в точности от него хотят, послушался — подхватил его под мышки, оттащил, прислонил. Виммер-старший дышал всё тяжелее, рука его поднялась к горлу и опустилась на полпути. Взгляд доктора ходил по комнате, по клочкам газеты на полу, скользнул по сыну, сделал ещё круг — но теперь останавливался на сыне всё дольше.

— Вилли… — выговорил он. — Ты всё-таки убил. Ты стал похож на меня…

И больше не сказал ничего. Глаза его застыли, а дыхание прервалось.

Вилли стоял над ним на коленях и не двигался.

— Я не хотел, — шептал Вилли. — Я не хотел, слышишь. Я не…

Он поднялся на неверных ногах. Комната плыла перед глазами. Взгляд зацепился за раскрытый шкаф. На полке, под стопкой белья, лежал плоский лакированный футляр. Вилли помнил его с детства. Отец любил оружие, но эту вещь берёг особенно и никому не позволял брать в руки.

Вилли открыл футляр. На синем бархате лежал маленький карманный маузер — воронёный, с рифлёной рукоятью из светло-коричневого ореха. На внутренней стороне крышки была укреплена потемневшая латунная пластинка:

«Доктору Виммеру от коллег в день рождения его сына. 1920 г.»

Вилли задержал взгляд на цифрах. Да, он родился в том году. В том проклятом году.

Вилли взял пистолет, оттянул затвор и дослал патрон. Подобрал с пола фотографию, ту, с террасой и белым зонтиком, и долго глядел на неё.

Потом поднёс ствол к виску и нажал на спуск.

Пьетро Морелли не спал. И выстрел из барака, что стоял рядом, он ясно услышал. Скорее всего, пистолетный, потому что негромкий, подумал он. На фронтовую стрельбу это не походило никак, и Пьетро, хоть и остался лежать, открыл глаза и думал.

За ширмой закашлял Штефан. Потом со стороны бараков захлопали двери, затопали сапоги, послышались встревоженные немецкие голоса. Наверное, кто-то случайно выстрелил при чистке оружия. Здесь и не такое случалось, подумал он. Жаль только, что это не свои пришли. Фортуна не на моей стороне.

Он не знал, насколько ошибался насчет фортуны. Человек, который этой ночью собирался войти к нему со смертельным шприцем, уже никогда не войдёт. Мёртв был и его сын. Теперь среди врагов не осталось никого, кто знал страшную тайну фельдфебеля Мельцера.