Найти здешних жителей оказалось не так просто. Перепуганные за последние годы айны неохотно шли на контакт, по всей видимости опасаясь мести японцев. Но тут нам на помощь пришел спасенный Атуй Оки. Успевший прийти в себя старейшина попытался донести до своих сородичей, что белокожие пришельцы вовсе не жестоки и могут защитить их от японцев. Не знаю, были ли его слова убедительны, но несколько десятков представителей местных племен все-таки пришли к нам на переговоры.

Ради будущих хороших отношений всех их одарили согласно занимаемому положению в обществе. Старейшинам повесили на грудь позолоченные медали с двуглавым орлом на одной стороне и профилем императора на другой и подарили роскошные по здешним местам кафтаны с золотыми позументами и блестящими пуговицами. Молодые мужчины получили по добротному топору и ножу. Кроме того, всех их наделили небольшими отрезами ткани, отдельно указав, что это предназначается для их женщин.

Что характерно, попытка наделить их трофейными катанами или ружьями провалилась. Никто из аборигенов японское оружие не взял, очевидно, опасаясь мести бывших владельцев. Ответные дары были небогаты. Все та же пушнина, какие-то немудреные изделия из тростника и перьев хищных птиц. Некоторые, впрочем, показались достаточно любопытными, отчего я распорядился отправить их на наш пароход, рассчитывая со временем передать этнографам для изучения.

Церемонию награждения сопроводили салютом из винтовок и пушки. Причем, если ружейные выстрелы не произвели на аборигенов никакого впечатления, то после орудийного залпа все они дружно повалились на колени и не смели подниматься, пока не дождались позволения.

— Отныне вы, — объявил им руководивший церемонией Шестаков, — являетесь подданными русского царя, и никто не смеет обижать вас. Если кто-то осмелится на такое дурное дело, можете смело обращаться к нам за защитой!

Затем Гошкевич перевел его речь на японский, с которым айны более или менее были знакомы. Те довольно безучастно покивали, очевидно не совсем понимая, о чем идет речь или же, что быстрее, не слишком доверяя словам оратора.

— Спроси, возможно, у кого-то есть просьбы или жалобы? — велел я Гошкевичу.

— Когда вы уйдете? — вдруг на пусть не совсем чистом, но вполне понятном русском языке спросил один из старейшин.

— Что? — растерялся Шестаков.

— Я спрашиваю, когда вы уйдете?

— Мы не уйдем!

— Однако вы всегда уходите, — покачал головой старик. — А мы остаемся одни против южан.

— Как тебя зовут? — громко спросил я.

— Что тебе до моего имени, чужеземец? — скорбно вздохнул тот. — Родители звали «Бикки», что означает лягушка. Потом, когда их убили южане, мне дали взрослое имя — «Экасиба» — «Тот, кто может делать дела». А лет десять назад бородатый человек в черной одежде с крестом на груди завел меня в воду и назвал Никифором. Но когда русские покинули остров, японцы стали звать меня «Сэтаси». Ты знаешь, что такое «сэтаси»?

— Нет.

— А вот японцы, похоже, знают. Потому что это собачье дерьмо!

— Послушай меня, старик. Меня зовут Константин и я — брат русского царя. Даю тебе слово, что пока я жив, японцы не будут хозяйничать на этой земле. Мы не уйдем и будем защищать ее как свою собственную!

— Вам тоже нужна эта земля… а чем вы лучше японцев?

— Хотя бы тем, что будем честно платить за ваш труд и защищать от насилия. А еще мы дадим каждому из вас, кто пожелает, возможность сражаться с оружием в руках вместе с нами. Больше вас не будут безнаказанно грабить, унижать, а ваших женщин насиловать. Это мое слово.

— Что ж, если так, то хорошо.

[1] Матмай — так называли русские Эдзо (Хоккайдо) в 18 и первой половине 19 веков.

Глава 17

Карьера, в том числе и военная, не всегда зависит от честной и беспорочной службы. Иной, бывает, добросовестно тянет лямку, ни от какого дела не отказывается, труса под вражескими пулями не празднует, а чины, что называется, нейдут! Другие же, смотришь, ничего путного не сделали, просто понравились начальству или угодили в посланную на высочайшее имя победную реляцию, отчего грудь в крестах и звездах, а со временем еще и орлы на эполетах. Но что еще хуже, когда прежде все хорошо, но потом в важный момент замешкался и вся карьера коту под хвост. Что причиной и виной всему? Судьба? Случай?

Так рассуждал, стоя на шкафуте своего корабля, молодой, двадцатипятилетний капитан-лейтенант Владимир Николаевич Брылкин, кляня себя за короткую заминку при получении приказа от его императорского высочества. Великий князь, очевидно, решил, что командир «Бульдога» опасается разделить судьбу небезызвестных Хвостова с Давыдовым и не верит в его покровительство. Между тем Константин Николаевич еще ни разу не давал повода усомниться в своем покровительстве морякам, всякий раз вставая на их сторону во время возникновения дипломатических и иных недоразумений. В петербургском обществе поговаривали даже, что ему самый последний матрос дороже любого генерала, не говоря уж о статском!

Вот и сейчас он не задумываясь велел написать приказ и скрепил его августейшей подписью и личной печатью. В случае любого разбирательства этот документ надежно убережет Брылкина от неприятностей, но… получается, что он усомнился в своем генерал-адмирале? Неудивительно, что присутствовавший при разговоре Шестаков наградил командира «Бульдога» выразительным взглядом и только что пальцем не покрутил у виска, дескать, дурак ты, Володенька свет Николаевич! И ведь прав. Константин Николаевич этой минутной слабости не забудет, а если и забудет, найдется кому напомнить!

Между тем деловито шлепавший плицами «Бульдог» осторожно пробирался в водах оказавшегося весьма сложным в плане навигации пролива Лаперуза. Обилие подводных скал и мелей, сильное течение, а также частые туманы сильно затрудняли плавание, но тем не менее бывший британский шлюп сумел выйти в Охотское море и уже через пару дней оказался у Итурупа.

Судя по имевшимся картам, на острове имелось два постоянных и несколько временных поселений японцев, самое близкое из которых располагалось в заливе Доброго Начала и по-японски именовалось «Найбо». При виде русского военного корабля японцы всполошились и попытались укрепиться в своем форте, если, конечно, так можно было назвать рыбацкую деревушку, окруженную покосившимся частоколом. Военного гарнизона там, разумеется, не было. Однако сами самураи схватились за оружие и всем своим видом давали понять, что настроены сопротивляться до последней крайности.

Попытка послать парламентера не увенчалась успехом, поскольку подданные Микадо не пожелали вступать в переговоры и открыли огонь.

— На нет и суда нет, — хмыкнул Брылкин. — Огонь!

Давно заряженные бомбические пушки не заставили себя ждать, и на вообразившую себя замком деревушку обрушился огненный смерч. Первый же залп разворотил окружавший ее тын, проделав довольно широкий пролом, а также поджег самое большое здание, оказавшееся синтоистским храмом. Еще два превратили Найбо в руины, похоронив под их обломками большую часть защитников. После чего высадившиеся на берег матросы абордажной команды во главе с мичманом Сарычевым взяли в плен оставшихся в живых оглушенных и деморализованных самураев.

Собрав немногочисленные трофеи и не забыв прорубить днища вытащенных на берег сампанов, русские продолжили поход и уже к вечеру вошли в Курильский залив, на берегу которого в устье реки Курилка располагалась деревня Санэ. В отличие от Найбо там были не только храм и несколько сараев, но даже несколько больших жилых домов, один из которых можно было с натяжкой назвать административным. Во всяком случае, там проживал доверенное лицо главы клана Сэндай (также известное как Датэ), оказавшийся человеком разумным.

Возможно до него донеслись звуки выстрелов, уничтоживших Найбо, а быть может он уже имел случай познакомиться с оружием «длинноносых варваров», но почтенный Кэйсукэ-сама не стал лезть в бутылку и демонстрировать воинский пыл. Напротив, он принял русских парламентеров со всем возможным радушием, и узнав, что от него требуют немедленно убраться с острова, изъявил желание лично отправиться на «Бульдог», чтобы выяснить причину подобной немилости.