— На что? — искренне изумился Иван.

— За надом, — усмехнулся Люттов, наловчившийся за время путешествия говорить по-русски так, что, если бы не легкий акцент, не отличить от природного петербуржца. — Сам посуди, чудак-человек. По делам все одно придется сюда наезжать, так лучше останавливаться в своем доме, чем в трактире! Так?

— Да вроде бы…

— Опять же, займемся торговлей, понадобится склад и лавка. Что лучше, свое или арендовать?

— Известное дело, свое лучше́е.

— Тогда давай строиться!

— Уговорил, черт языкатый, — вздохнул Ванька, и приятели взялись за дело.

Избушку решили ставить на окраине новой слободы. Узнав о решении Шахрина, администрация компании без вопросов выделила ему участок для стройки и все необходимое для печи. То есть кирпич, бывший в этих краях не то чтобы редкостью, но все же изрядным дефицитом, а также вьюшку, заслонку и все прочее. Так же показали, где брать лес, и даже обещали выделить лошаденку, чтобы привезти бревна. Как-нибудь потом…

К счастью, на помощь новоселу пришли сослуживцы с «Константина». Несмотря на то, что машинисты с кочегарами были по большей части заняты работами на корабле, прочие матросы, хорошо знавшие Ивана как удачливого охотника и отличного гармониста, охотно помогали ему на стройке.

— Ты, Ваньша, — посмеивались они, — можешь за топор вовсе не браться. А лучше возьми гармошку да сыграй на прощанье. Ей богу, как растянешь меха, и на душе веселей. Не знаем, как без тебя обходиться будем?

— Ничто, у вас вон цельный оркестр остался, — огрызался Шахрин.

— Нет, брат. Без тебя совсем другой коленкор. Это медными тарелками стучать любой дурак может, даже Петька. А вот для гармони душа нужна!

— И Гаврюшка, чтобы подпевать! — заржал артиллерист Митька Фролов.

— Тьфу, дурак!

— Это верно. Был бы дурак, ко мне бы девки так же липли. Вань, скажи, с которой слаще, с черненькой или красненькой?

— Митрий! — мгновенно вскипел Шахрин. — За ради господа Бога…

— Цыть! — встал между ними Воронихин, пресекая тем самым неминуемый конфликт, после чего оборотился на не ожидавшего такой реакции канонира. — Тебе про девок знать вовсе даже не зачем, твое дело с пушками обниматься!

— Ха-ха-ха! — дружно подхватили строители и постарались развести спорщиков в разные стороны.

Тем не менее Ванька не чинился и всякий раз после работы, несмотря на усталость, играл для своих друзей. Прочие поселенцы тоже приходили послушать и пособить, отчего уже через несколько дней у молодоженов был не только свой дом, но и немалый лабаз рядом с ним. Дело оставалось разве что за банькой, но флотское начальство быстро доглядело, что моряки вместо того, чтобы заниматься своими прямыми обязанностями, подрабатывают в слободке, и тут же прикрыло лавочку.

Покончив со стройкой, друзья выставили всем помогавшим солидный магарыч, благо денежки у них после долгого рейса и нескольких удачных концертов в Северной и Южной Америке водились. Гости решили, что у них с Дашаной свадьба, и отдарились мануфактурой, посудой и еще кое-какой полезной в хозяйстве мелочью.

Выпили хорошо, закусили тоже обильно. Потом кто-то крикнул ­– горько! Смутившийся Ванька хотел было отказаться, но гости не отставали, а внимательно наблюдавшая за происходящим и совершенно ничего не пившая Дашана вдруг потянулась к нему всем телом, и после чего их губы встретились и… Говорят, здешние индейцы вовсе не знали поцелуя. Шахрину с этим делом тоже не шибко везло, если не вспоминать прислуживающую на барской кухне шуструю девчонку Аксинью. А вот поди ж ты, будто током ударило из стоящей на пароходе динамо-машины!

А на утро, когда не осознавший еще толком, что с ним случилось, Ванька вышел на крыльцо, в голову курившего там Петьки пришла очередная «гениальная мысль».

— А на кой черт нам этот Фома?

— Чего? — недоверчиво уставился на него Шахрин. — Ты же сам толковал…

— Сам посуди, — как ни в чем не бывало продолжал никогда не признававший своих ошибок Люттов. — Может он с Воробьевым до самой зимы шляться будет?

— Не хотелось бы.

— Или того хуже, погибнет?

— Типун тебе на язык! С чего погибнет-то?

— А ты думаешь, — криво усмехнулся Петер, — Воробьев со своими горлорезами на торг поехал?

— Сказывали, отправился пленников выкупать, тех, что колоши не вернули…

— Черта с два! — криво усмехнулся голштинец. — Стоило тлинкитам увидеть своих тойонов повешенными, они сами всех вернули.

— Да уж, — вынужден был согласиться Шахрин. — Та еще картинка. Как вспомню, до сих пор кровь в жилах стынет…

— К тому же глава охраны нашего великого герцога, храни его Господь и все ваши православные святые угодники, — продолжал Лютов, — не тот человек, которого стоит посылать на переговоры. Такие как он платят свинцом, а не пушниной и одеялами.

— Думаешь…

— Думаю, что люди, пославшие индейцев в набег, очень скоро пожалеют о своем решении. Или уже пожалели!

— Хорошо, коли так.

— Но ответная акция может занять немалое время. А лето здесь короткое.

— Думаешь, надо ехать?

— А чего ждать? Дело надо делать! К тому же твоя Дашка все равно отправится с тобой. А миловаться можно и в ее деревне…

— А ты где ночевал? — подозрительно посмотрел на приятеля Ванька.

— В лабазе, — усмехнулся тот. — Но ваши крики было слышно и там!

— Раньше сказать не мог?

— О том, что пора в путь, или о том, что вас слышно? — ухмыльнулся Петер.

Отправились они через три дня после новоселья на одном из больших каноэ из числа захваченных у ситкинских колошей, загрузив его кое-каким товаром для обмена, подарками для родни Дашаны и, разумеется, оружием. У всех троих были при себе трофейные британские винтовки с запасом пороха, пуль и капсюлей, выданные компанией. Еще пару гладкоствольных ружей они припрятали во время боевых действий, справедливо рассудив, что те могут пригодиться для охоты. Ну и в Сан-Франциско оба приятеля обзавелись на всякий случай револьверами системы полковника Кольта.

Четвертым участником экспедиции стал дальний родственник Дашаны — крепкий тлинкит по имени Хуц-ги-сати, за которого Шахрин внес выкуп. Благо тот на русские деньги оказался не велик. В переводе оно означало Хозяин-Медвежьей-Шкуры, правда, шкуры-то он лишился и теперь жаждал заполучить новую, а то ведь придется менять на менее благозвучное и гордое. Шахрин сходу перекрестил его в Михайлу, пояснив вроде как родичу, что так на Руси кличут медведей.

— На кой черт он тебе нужен? — поинтересовался на всякий случай Петер.

— Родня все ж, — досадливо поморщился Ванька, сам не очень понимавший причину своего поступка, тем более, что Дарья ни о чем подобном его не просила.

— Это что ж вы, уезжаете? — озадаченно посмотрел на них Рябов.

— Если хочешь с нами, не поздно присоединиться, — хмыкнул Люттов.

— А Фома?

— А что Фома? Он знает, где нас искать. Так ты поедешь?

— Не. Приказчика обожду. Без него боязно. Вон она Дашка как зыркает. Что твоя рысь! Того и гляди…

— Вольному воля, спасенному — рай! — оборвал его Ванька. — Бывай, Никифор!

— Ага, прощевайте, значит.

— Тьфу на тебя! Чего прощаешься, небось свидимся?

— На все Божья воля.

Выйдя поутру из Ново-Архангельска, их каноэ медленно двинулась вдоль берега острова Баранова на Север, и только тогда Шахрин понял, насколько был прав, взяв с собой тлинкита. Грести оно вроде бы дело нехитрое, но все же утомительное. Михайла же Хуц-ги-сати греб как заведенный, казалось совсем не зная усталости. Ванька с Петькой старались не отставать, но все же не могли сравниться с сызмальства привычным к такому труду тлинкитским воином.

Обойдя ставший теперь уже своим остров, они повернули на восток и двинулись дальше по узкому проливу в лабиринте маленьких островков и бесчисленных проток. Вокруг возвышались горы, могущие в других обстоятельствах служить ориентирами, но не знавшие пути приятели только таращились на их отвесные скалы и покрытые снежными шапками вершины, а также заросшие густыми лесами берега.