Глава 7

Дождь шёл третий день. Мелкий, упрямый, он размыл дороги, загнал деревню в дома и заставил Милану перенести сушку трав в горницу. Дарен сидел у окна, строгал ложку — уже пятую за неделю. Руки требовали дела, а девать их было некуда. Сад стоял мокрый, яблони гнулись под ветром, и в их шелесте чудилось что-то тревожное. — Расскажите про сад, — сказал он вдруг. Милана оторвалась от пучков мяты. Посмотрела на него внимательно. — Что именно? — Всё. Почему вы говорите с ним. Почему он вас слушает. Она отложила травы, села напротив. Долго молчала, собираясь с мыслями. За окном стучал дождь. — Сад достался мне от бабушки, — начала она. — А ей — от её матери. И так дальше, вглубь, на много поколений. У нас в роду все женщины были травницами. Не ведьмами — травницами. Разница большая. — В чём? — Ведьма берёт. Травница просит. Мы не колдуем, мы слушаем. Земля сама знает, что кому нужно. Надо только услышать. Дарен отложил ложку. — И вы слышите. — Слышу. Не всегда, не всё. Но слышу. Она встала, подошла к полке. Достала старую книгу — потрёпанную, с кожаным корешком, перевязанную шнурком. Положила на стол. — Это бабушкины записи, — сказала она. — Тут про сад. Про то, как его сажать, как ходить за ним, как разговаривать. Но главное не в записях. — А в чём? — В крови, — она усмехнулась. — Звучит глупо, знаю. Но это так. Сад признаёт только тех, в ком есть наша кровь. Чужих он не пускает. Дарен нахмурился. — А меня? Милана посмотрела ему в глаза. — А вас пустил. С первого дня. Я это сразу почувствовала — потому и оставила. Он молчал. Вспомнил то утро: калитку, которая сама скрипнула, тень, которая позвала, яблоню, что поддалась его руке. Тогда он решил — совпадение. Теперь выходило иначе. — Почему? — спросил он. — Не знаю. Сад не объясняет. Он просто знает. Ночью ему приснился сон. Он стоял в саду. Не в этом — в другом. Яблони цвели, и цвет был густой, белый, как первый снег. Лепестки падали медленно, будто в воде. Он шёл между деревьями, и трава под ногами не мялась. Впереди кто-то был. Женщина — не Милана, но похожая. Светлые волосы, длинное платье, руки в земле. Она обернулась и улыбнулась. Он не слышал слов, но понял: «Ты пришёл. Наконец-то». Он проснулся на рассвете. Сердце колотилось. За окном сад стоял тихий, мокрый, и капли висели на ветках, как стекло. Дарен сел на постели, провёл рукой по лицу. Сон не уходил. Он был ярче яви. Он вышел во двор. Милана уже хлопотала у печи — топила, грела воду. Увидела его, кивнула. — Плохо спали? — Странно, — ответил он. — Снился сад. В цвету. И женщина. Похожа на вас, но старше. Милана замерла. Медленно выпрямилась. — Светлые волосы? — спросила она. — Платье тёмное, с вышивкой по подолу? — Да. Она отвернулась к печи. Долго молчала. Дарен ждал. — Это бабушка, — сказала она наконец. — Вы видели мою бабушку. — Как это возможно? — Не знаю. Но сад вас выбрал. А раз выбрал — он будет вас вести. Снами, знаками, чем угодно. Он так делает, когда хочет что-то сказать. Дарен подошёл ближе. — Что он хочет сказать? Милана обернулась. В её глазах было что-то новое — не страх, не радость. Что-то глубокое, как колодец. — Пока не знаю, — сказала она. — Но вы здесь не случайно. И я, кажется, тоже. Дождь стих. За окном посветлело. Сад стоял мокрый и тихий, и в этой тишине было обещание. Что-то начиналось — большее, чем постой на месяц. Большее, чем просто гость и хозяйка. Дарен посмотрел на яблони. Ветка ближайшей дрогнула, будто кивнула. Он не удивился. Просто кивнул в ответ.

Глава 8

Гроза пришла ночью. Сначала небо озарилось далёкой вспышкой, потом ударил гром — глухой, раскатистый, будто где-то в горах обвалилась скала. Милана проснулась от того, что ставень хлопнул о стену. Она встала, прошла в горницу, проверить, закрыты ли окна. Дарен уже стоял у двери — босой, в одной рубахе, с ножом в руке.

— Это гром, — сказала она.

Он моргнул. Посмотрел на нож. Медленно убрал его в ножны, которые, оказывается, прихватил вместе с рубахой.

— Привычка, — сказал он глухо.

— Понятно.

Она зажгла свечу. Пламя дрогнуло, тени метнулись по стенам. Дождь ударил в окна — сильный, шумный, как водопад. Ветки яблонь хлестали по стеклу. Сад стонал.

— Не усну, — сказала Милана. — Чаю хотите?

— Хочу.

Она поставила чайник, бросила в заварник мяту и немного мелиссы. Дарен сел за стол. Свеча горела между ними — маленький тёплый островок в тёмной комнате. За окном бушевало.

— Вы боитесь грозы? — спросил он.

— Нет. Не люблю только, когда ветер сильный. Яблони жалко. Молодые могут сломаться.

— Пойдём, посмотрим?

— В такую погоду?

— Я быстро.

Он вышел, и через минуту вернулся — мокрый, с веток на плечах. Отряхнулся у порога.

— Стоят, — сказал он. — Все целы. Даже та, кривая.

Милана улыбнулась. Налила чай. Они сидели друг напротив друга, и молчание было не тяжёлым, а каким-то правильным. Дождь стучал по крыше, гром ворчал где-то далеко, и в этом шуме было уютно.

— Расскажите, чего вы боитесь, — сказала вдруг Милана.

Дарен поднял на неё глаза.

— С чего вдруг?

— Гроза. Ночью положено говорить о страхах.

Он усмехнулся. Отпил чай. Долго молчал.

— Привязанности, — сказал наконец. — Раньше боялся смерти. Теперь — нет. Смерть — это просто. А вот привязаться… Это хуже.

— Почему?

— Потому что терять больно. Я терял многих. Командира, товарищей, мать. Каждый раз что-то во мне умирало. Теперь я стараюсь не подпускать близко.

Милана кивнула. Понимала.

— А вы? — спросил он.

— Тоже, — сказала она. — Я одна давно. Привыкла. Дом, сад, деревня — всё это моё, и оно не уйдёт. А люди уходят. Родители ушли. Бабушка ушла. Я боюсь, что если кто-то появится… то и он уйдёт.

Они посмотрели друг на друга. Свеча горела между ними, и в её свете лица казались ближе, чем были на самом деле. Дарен отставил чашку.

— Милана.

— Что?

Он открыл рот. И закрыл. Слова не шли. Он хотел сказать что-то важное — то, что жило в груди с того самого утра у калитки. Но привычка молчать была сильнее.

— Ничего, — сказал он. — Чай хороший.

Она поняла. Улыбнулась тихо, без обиды.

— Хороший, — согласилась она.

Гром ударил совсем рядом — окна задребезжали. Милана вздрогнула. Дарен протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Просто. Без слов.

Она не отняла.

— Не бойтесь, — сказал он. — Я здесь.

— Я знаю.

Они сидели так долго. Дождь начал стихать. Гром ушёл за лес, вспышки стали реже. Свеча догорела до половины.

Милана мягко убрала руку.

— Пора спать, — сказала она.

— Да.

Он встал. Она тоже. На пороге горницы он обернулся.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Он ушёл. Милана постояла ещё немного у стола, глядя на догорающую свечу. В груди было тепло и больно одновременно. Она знала: он хотел сказать больше. И знала: она бы ответила. Но оба отступили. Не из трусости. Из осторожности. Слишком хрупким было то, что росло между ними.

Она погасила свечу. За окном сад стоял тихий, умытый. Яблони держались. Всё держалось. Пока.

Глава 9

Беда пришла с юга — тёплым ветром и мелкими серыми бабочками. Милана заметила их утром, когда вышла в сад: они вились вокруг молодой яблони, той самой, что посадила она сама, три года назад. Листья уже начали скручиваться, на коре появились первые ранки.

— Плодожорка, — сказала она вслух. Голос дрогнул.

Дарен вышел следом, застёгивая рубаху.

— Что случилось?

— Видите? — она показала на бабочек. — Если не успеть, они съедят её за неделю. Молодые деревья не выдерживают.

— Что делать?

— Нужно обобрать гусениц вручную. И обработать отваром. Но одной мне не успеть, боюсь.

— Скажите, что делать. Я помогу.

Они работали весь день. Милана готовила отвар — полынь, чеснок, зола, — а Дарен обходил дерево ветка за веткой, снимая гусениц в банку с водой. Руки у него были большие, грубые, но двигались осторожно, будто он держал не вредителей, а что-то хрупкое. Милана наблюдала искоса. Молчала.