Разница во времени с Москвой была в шесть часов, но ему повезло.

А может быть, это было вовсе не везение — это не то слово.

Это был рок, который все-таки нашел возможность столкнуть их, пусть не лицом к лицу, но хотя бы голосом к голосу.

В самом деле, как находят друг друга люди, которым долго суждено быть вместе? Неужели во всем виновата игра случая? Тогда почему, сколько ни вмешиваются в жизнь посторонние обстоятельства, что-то упрямо разворачивает к тому, кто тебя выбрал? Глебу Григорьевичу сейчас совершенно было очевидно, что между людьми существует магическое электричество, которое легко пронзает и время, и пространство в поисках единственного соединения. Оно пульсирует внутри двоих, о которых невозможно даже представить, что они назначены друг другу. Они живут в разных слоях человеческого моря и не могут вроде совпасть в одном месте, чтобы встретиться глазами и поверить вдруг, что вот этот лохматый, неуверенный, но переполненный талантом и вот эта сияющая довольством победительница жизни и есть пара, и каждый из них — магический кристалл счастья для другого.

Тогда, ощутив пульсацию, и пробуждается Рок, который начинает преследовать добычу, без сожаления разрушая привычное, устоявшееся и удобное, обостряя желание новых чувств до невозможности, а потом пускает ток в линию, объединяя судьбы в вольтовой дуге разрядом счастья.

Теория, правда, не объясняла огромного количества несчастных людей, но, если продолжать аналогию с электроприборами, они тоже бывают разной емкости и ломаются тоже по-разному.

В старом здании отеля, стоявшего на берегу лагуны, где чувства, казалось, подпитываются страстями всех любовников, останавливавшихся здесь, они оказались на годовщину свадьбы.

Стояла несусветная майская жара, и совсем разомлевшие Глеб с Ингой расположились на уютном балконе.

Инга уселась в кресло возле ажурной балконной решетки и привычным движением вскинула ноги над Большим каналом, совсем, казалось, не стесняясь своей почти полной наготы, слегка прикрытой белой ночной рубашкой.

Вокруг царила антрацитовая чернота, которую оттенял слегка освещенный силуэт большого собора на противоположном острове. Вся эта картина Глебу показалась специально приготовленным фоном для ее ног, лежащих на краю балконной решетки, — для маленьких ступней с пальцами, совершенно не испорченными обувью, ровных, аккуратных коленей, дивных русалочьих бедер.

Все это находилось в такой гармонии с древним городом, что он вдруг подумал про ошибку, что все это великолепие не ему было предназначено, и она вот-вот исчезнет из его жизни.

И тут она заговорила:

— Помнишь тот звонок из Тюмени? Я тогда только вернулась с ночной смены в кабинет и, представляешь, сидела так же — сбросила туфли и задрала ноги на стол. В «Останкино» рано утром так хорошо, так пустынно и гулко, и можно расслабиться. Но я сразу узнала твой голос.

— Ты меня по имени назвала и на ты.

— А потом спросила, когда увижу.

— А после я тебе рассказывал про погоду и самолет.

— А я тебя перебила и потребовала срочно назвать мне свой московский адрес.

— И заставила меня записать номер своего домашнего телефона.

— И тут нас разъединили.

— И я больше не слышал твой голос.

— И я.

Они посмотрели друг на друга, поднялись и ушли внутрь, туда, где негой страсти любовников всех времен была пропитана каждая молекула воздуха.

В Черемушки переезжать не соглашалась она, а он в квартиру на Кутузовском — в дом, который был городским адресом чиновных тел высшего ранга и где теперь колготилась вся встревоженная Ингина родня.

Тогда Глеб снял двухкомнатное жилище с окнами прямо над знаменитым кафе «Шоколадница» и Ленинским проспектом. Конечно, сквозь щелястые деревянные окна здорово дуло, на стеклах всегда лежал слой пыли, в любое время суток был слышен гул моторов, но зато квартира оказалась при телефоне, что, по московским тогдашним меркам, было чуть ли не роскошью. Да и что особенного нужно двоим, стремящимся насладиться друг другом, кроме кровати, желания, времени вдосталь и понимания того, что это должно длиться долго.

Но однажды утром под их окнами началось настоящее светопреставление.

Гневные выкрики огромной толпы лупили в стекла что есть силы, разлетаясь над улицей. Раструбы громкоговорителей в руках митингующих и милиции орали, одновременно требуя справедливости и осторожности на проезжей части, денег пенсионерам и шага шеренг вперед, изгнания из страны авторов приватизации и смыкания рядов, а еще смерти, смерти, смерти.

Когда Глеб смог наконец выдернуть из паза заклинившийся шпингалет и распахнуть заклеенную накрепко балконную дверь, шеренга разъяренных защитников советской жизни, с флагами, портретами бывших вождей и красными полотнищами транспарантов над головами, уже уперлась в строй милиционеров и солдат внутренних войск.

Несколько их цепей перегородили проезжую часть, стараясь не пропустить шествие на Крымский мост.

И тут военных начали бить. Они заслонялись от ударов металлическими щитами, но их выдергивали из рядов и до крови избивали молоденьких тощих кадыкастых первогодков палками, прутьями и ногами.

Когда в шеренгу военных с разгона врезался «уазик» с красным флагом над кабиной, их строй рассыпался и побежал, сопровождаемый ливнем из кирпича и железа.

Улица была захвачена, и до вечера толпа бушевала у Бородинского моста и Дома правительства, но дальше дело у бунтовщиков не пошло и рассыпалось на серию грабежей и погромов.

Глеб, как был в одних трусах, сначала прыгал по балкону, снимая происходящее сверху — у него единственного оказались уникальные панорамные снимки битвы на Садовом кольце, — потом, не обращая внимания на Ингины уговоры, оделся и помчался вниз, влез в самую гущу столкновений, получил несколько раз обрезком арматуры по спине, но отснял две полные катушки пленки.

Вечером, когда отпечатал снимки, Инга долго рассматривала фотографии, как показалось Глебу, с удивлением и почему-то даже с испугом.

Потом сбросила платье и потянула его к себе.

Хозяин съемной квартиры, видимо, насмотревшись эротических фильмов, устроил на потолке спальни зеркало, из-за которого Инга всегда плотно зашторивала окна и выключала весь свет.

Когда Глеб проснулся, то в зеркале увидел очень красивое женское тело, которое во сне совсем не стеснялось своей наготы, а вокруг — множество фотографий с картинами вчерашних избиений, грабежей и портретами ликующих вандалов.

Когда он вылез из душа, Инга сообщила ему, что договорилась о его выступлении во «Взгляде» с одним теленачальником.

«Я — первый», как прозвали его те, кто знал давно. Был он хитрющим и уворотливым, всегда был уполномочен, решений никогда не принимал, доверяя опасность подчиненным, но числился в тех, кто всегда давал нужный результат.

В пятницу надо быть без бороды и в костюме, что тогда для Глеба означало стать стариком. Сопротивляться Инге, когда у нее появилась цель, было равносильно попытке остановить силой воли самолет на взлете. Тем более что она не кричала и не плакала, а деловито соблазняла его перспективами появления в главной программе страны. И соблазнила.

В пятницу чисто выбритый, с шеей, запечатанной накрахмаленным воротником новой рубашки и тугим узлом впервые надетого галстука, в супермодной тройке и остроносых итальянских туфлях, Глеб появился на экране, поеживаясь от смущения.

Барахло это Инга добыла, пользуясь старыми связями в сотой секции ГУМа.

Через полчаса его нравственные мучения не имели никакого значения — о нем узнали по всей стране, и многим он понадобился уже назавтра.

У Глеба Григорьевича сохранилась фотография, которую сделали тогда в студии после эфира. За взглядовским столом сидел он, сияющий, словно малый ребенок, ведущие, тоже в хорошем настроении, и Инга, с немного усталым лицом.