Жить приходилось учиться заново.

Вначале Глеба выручили его умение фотографировать и Юра Левин — хозяин кооперативной фотостудии на Добрынинской.

Если спуститься по нескольким ступенькам вниз, прямо с улицы можно было попасть в подвал двухэтажного дома. Там он провел три месяца, работая за приемщика заказов, фотографа, лаборанта и сторожа одновременно.

Как ни странно, у Юры оказалось хорошее чутье.

Границы открывались, появилось много народа со швейно-автобусным прозвищем «челноки», которые гоняли за товаром в Турцию, Польшу и даже Китай, на паспорта требовались фотографии, и Глеб, прыгая между съемочным павильоном и лабораторией, к закрытию фотостудии валился с ног от усталости.

Юра хоть и был жмотом, но зарплату платил ему регулярно и так расположился к Глебу, что докупил оборудование для проявки и печати и разрешил взять его домой — чтобы он не терял время вечером. И Глеб смог наконец обработать свои пленки из экспедиции и напечатать фотографии, часть которых развесил по стенам фотостудии.

Через месяц Юра взял в аренду вторую часть огромного подвала, нанял Глебу в помощь молодых ребят из фототехникума и начал принимать заказы на снимки, которые Левин называл на свой манер — «алья Нью» — и опять угадал.

Красивое женское тело было тогда почти единственным товаром, кроме нефти, на который всегда находился покупатель. В подвале стало тесно от девушек, желающих мужей, славы и денег.

Юра был из тех, кто не испугался момента, а начал бесстрашно ковать свое будущее — смелость его и сгубила. Он не разглядел надвигавшейся опасности и однажды исчез. Через пару дней в подвал спустились несколько парней в спортивных костюмах, с головами, остриженными под ноль и потребовали ключи от кассы. Когда Глеб спросил про Левина, то получил в нос и обещание продолжить, если не будет слушаться, — тогда он понял, что с Юрой не просто плохо, а совсем плохо. Парни забрали деньги из кассы, полистали альбомы с обнаженной натурой, переговариваясь между собой на каком-то странном языке, повесили везде свои замки и сообщили Глебу, что теперь они его хозяева и что они достанут его из-под земли, если что-то будет не так.

Дождавшись темноты, он выключил весь свет и, подсвечивая себе под ноги фонариком, пробрался в съемочный павильон.

За огромной фотографией на стене, где на кровати под балдахином обнаженная москвичка томно подражала Махе с картины Гойи, находилась секретная ниша. Глеб достал из нее бухгалтерские документы, печать — на случай, если Юра все-таки выкрутится, — в углублении за кирпичом отыскал оставшиеся деньги, осторожно выбрался наружу и удрал домой, где отсиживался несколько дней, не высовывая носа на улицу: разбирал старые пленки, печатал копии для архива, а остаток времени проводил у старенького «Рубина».

В Ленинграде он телевизор почти не смотрел — было совсем некогда из-за театральной студии, да и просто телевидение тогда было скучным. Кому интересно слушать, как дикторы в галстуках читают одинаковые новости? В кинотеатрах Глебу нравилось гораздо больше. Но теперь он вдруг понял, что в этом ящике что-то явно изменилось. От экрана невозможно было оторваться, хотя целый день там шла трансляция съезда в Кремле.

Вроде и зал был тот же самый, с красными транспарантами, гигантской белой фигурой вождя, указывающего рукой куда-то на потолок, и за столом в президиуме сидели люди-памятники в одинаковых черных костюмах и генеральным секретарем с коричневым родимым пятном в виде кляксы на лысине, но люди в зале были совсем другими.

Там были люди с гневными лицами, со смеющимися лицами, с удивленными, сердитыми, презрительными, недоверчивыми, ликующими лицами. Там не было равнодушных, скучающих, покорных, тупых и мертвых лиц.

На съезде шла битва между странным яйцеголовым картавым человеком, в сером плохом костюме и сером же галстуке. На него кричали, свистели, топали ногами, орали в микрофон, стараясь согнать его с трибуны, а он негромко и упрямо говорил болезненные, но справедливые слова о том, что происходит в стране и о том, какие мы люди и что надо менять, и Глебу хотелось его слушать, не отрываясь.

Он просидел у телика до поздней ночи, потому что после съезда на экране началось что-то уж совсем ни на что не похожее.

В странной студии — квартире, даже с кухней, где на настоящей плите зачем-то кипел настоящий чайник, вокруг квадратного стола сидели молодые, одетые в желтые футболки ребята. Один походил на грустного, обиженного жизнью и вечно сомневающегося ботаника. Другой — на белозубого, беззаботного, крутолобого чьего-то успешного сынка. Третий, который Глебу понравился больше остальных, напоминал разбитного охотника за удовольствиями жизни и общего любимца.

Чем старше он становился, тем чаще вспоминал именно его. В отличие от Любимца — так Глеб Григорьевич привык называть его про себя — сам он не был ни игроком, ни фаталистом, может, потому и цел остался. Хотя разве в этом был смысл его жизни? Он знал, что Любимец так бы его и спросил, иронически топорща свои залихватские усы, и точно знал, что ответил бы ему:

— С судьбой не надо спорить. Что она наметила, то и будет.

И точно знал, какой взгляд Любимец бы бросил на него, ища подвоха в его словах, и как, разочарованно покрутив головой, перевел бы разговор на его фотографии.

Любимец жил по законам телевизионного Зазеркалья и всерьез принимал то, что происходило на экране и вокруг, за реальную жизнь. (Так во всяком случае казалось Глебу Григорьевичу.) Он совсем не хотел умирать так рано и вообще не думал о смерти — он был окрылен своей неожиданной, невероятной славой и удачей. И был уверен в могуществе телевидения и в том, что способен изменить его правила, легко вмешиваясь в то, что касалось очень многих. Глеб Григорьевич помнил, как Любимец становился руководителем самого большого телеканала страны. Никто тогда не верил, что именно его выберут Борис Кремлевский и Борис Сосновский. Этот неизвестно откуда возникший лысоватый низкорослый, с быстрой, почти ленинской, походкой человек, за несколько месяцев вдруг стал чуть ли не главным в стране — и на телевидении, конечно. Глеб лишь дважды или трижды близко сталкивался с этим сгустком черной недоброй энергии, всякий раз ощущая себя насекомым, которого разглядывали под микроскопом.

Совещания по созданию нового телевидения проходили в отремонтированном барском особняке в Замоскворечье. Его приглашали, конечно, только для съемок. И большую часть времени он сидел в буфетной, где полно было заморских халявных напитков и закусок. Дом этот, с мраморными колоннами при входе, с укрытыми нежным шелковым штофом стенами, высоченными дверьми цвета слоновой кости, свисающими с потолка люстрами старинного цветного хрусталя, подлинными картинами известных художников в дорогих золоченых рамах, совершенно не совпадал с тем, что творилось за его окнами, на московских улицах. Глеб, фотографируя эти волшебным образом возникшие в разоренной стране интерьеры, то и дело ждал, что в любой момент с улицы сюда ворвутся простые граждане и все порушат.

Когда Глеба допускали в совещательный зал, объектив его камеры, с любопытством разглядывал соединение несовместимых, казалось бы, людей — сосредоточенного на подсчетах Бориса, вальяжного, белокожего, опасно улыбающегося в рыжие усы, его ближайшего помощника Аркадия, воспаленного невероятной возможностью Любимца, нервно смеющегося невпопад Сынка, и других персонажей, пунцовых от переживаний, но демонстрирующих показное спокойствие.

Глеб уже тогда понял, что кандидатура Любимца прошла у начальников только потому, что они видели в нем лишь актера, влюбленного в свое изображение на экране. Но когда, как всегда играя с жизнью, он двинул себя на острие самых опасных проблем, действуя решительно и умело, главные мальчишки вдруг разглядели, какую получили проблему. Самостоятельный человек во главе такого инструмента влияния никому из них был не нужен.