Демидовна приехала с Украины на заработки, долго мыкалась по капризным московским богатеям, пока случай не свел их. И дальше не оставляла Глеба ни в холостяцкой его жизни, ни когда женился, да и теперь не бросила в одиночестве.

Навезла, конечно, всяческих хохляцких подарков: шмат сала свежего засола, несколько кругов домашней рубленой вкуснейшей колбасы, пару бутылей с виноградным вином «Изабелла» и еще одну, с чистейшим самогоном, который собственноручно выгнала для Григорича — так величала она его с первого дня, и даже Инге, его первой и последней жене, не удалось отучить ее от этого.

Имя Глеб жене нравилось — и своей греческой породистостью, и броским звучанием, и тем, что совпадало, по ее мнению, с его натурой и обликом. А вот почему отчество не угодило — тут Глеб Григорьевич не сомневался. Инга не поладила с его отцом. С единственной их встречи в питерской родительской квартирке эти двое оказались полной противоположностью и не захотели уступать даже в мелочах. А когда и громкая Глебова мама встала на сторону мужа, для Инги все было решено. Она не стала воевать с его родней — просто сделала так, что Глеб Григорьевич перестал в них нуждаться.

Это стало самой главной потерей в его жизни и главным его предательством.

Через час снизу потянулись вкусные запахи, и Глеб Григорьевич, заговорщицки подмигнув самому себе (на большой фотографии, висевшей на стене, он был с буйной кучерявой бородой и обнаженным, загоревшим до черноты торсом), еще раз позавидовал тогдашней своей стройности. А потом вдруг припомнил, что за дрянь они ели в экспедиции, и решил, что лучше быть толстым с домашними обедами, чем худым с разогретой на костре консервированной перловкой с мясом, которую они ели вприкуску с одеревеневшими сухарями. А есть ему хотелось всегда, потому что Ефим, кряжистый и двужильный геодезист и топограф, которому Глеба отдали на растерзание, нещадно гонял его по бесконечным сопкам со штативом от теодолита и рейсшиной, не давая ни минуты на отдых или пустые разговоры. Размечая на карте чудными иероглифами высоты, впадины и всевозможные расстояния, он то и дело зычным басом орал Глебу о перемене позиции, чтобы держал рейку прямо, и подробно описывал ему все, что находится справа и слева от маршрута.

Возвращаясь на базу, Ефим приговаривал с обаятельным округлым вологодским говорком:

— Любопытство — это единственная стоящая вещь на свете. Нелюбопытному, может, живется и проще, но воздух он коптит зря. В место это можно ведь никогда и не вернуться, а значит, никогда и не узнаешь, что же вон за тем холмом.

Глеб Григорьевич запомнил это полезное правило и следовал ему всю жизнь.

Вот вроде все отжило, ушло, сгинуло, но стоило ему зацепиться за какую-нибудь деталь, и воспоминания начинали оживать. Словно прошлое никуда не исчезало — оно лишь отступило вдаль, растеряло подробности, но всегда жило рядом за соседней дверью, вовремя поясняя, как все было на самом деле.

Глеб не только таскал приборы, штативы и рейки, но и добывал дрова для костров, ставил и убирал палатки и еще пас лошадей. Отрастил себе волосы до плеч, как у Тарзана, заметно раздался в плечах и обгорел до черноты.

Гнус в тех местах еще не набрал летнюю силу, поэтому все ходили без накомарников, голые по пояс, и оттого загорели так, будто путешествовали по Сахаре. Правда, и лето в тот год было на удивление жарким и недождливым.

Когда в конце сезона Ефим взялся заносить результаты измерений в журнал, Глеба отправили к геофизикам, где начальницей его стала Ольга. Работа здесь была поспокойнее, и пока прибор прощупывал какую-то миллиарднолетнюю породу, можно было поболтать про жизнь. И он вдруг рассказал Ольге обо всем — не только про институт, семью, театр или Эрмитаж, но и про Верочку тоже рассказал. Никому в экспедиции, кроме Тихого, так не открывался, а ей доверился — Ольга, видимо, нашла подход к его растерянной душе. Хорошо умела слушать и еще умела пожалеть, а женская жалость — великая сила. Совершенно неизвестно, рождается ли она из любви, но точно ею заканчивается.

Нельзя сказать, что Ольга вела какую-то расчетливую игру, подталкивая Глеба в нужном направлении, но и отрицать этого он тоже не мог. Нельзя ведь не брать в учет женского естества — оно тоже стремится к обладанию, как и мужское.

Но началось все, естественно, со случайного прикосновения.

Они бродили возле реки с водопадом, Ольга поскользнулась на камнях, Глеб бросился ее поддержать, а в результате руки их как соединились, так и не смогли расстаться.

И все произошло, как это всегда происходит между мужчиной и женщиной, когда они хотят этого. Правда, любовью заниматься на разогретых солнцем камнях было неудобно и довольно горячо. Они даже похохотали над тем, что это похоже на баню, с веником из крапивы, и отправились под водопад. Там совершенно нагими поплясали под ледяной водой, с восторженными криками вылетели на солнце и кинулись обниматься — сначала чтобы согреться, а потом и не только.

В лагерь они возвращались не торопясь, болтая о разном, про которое думали странным образом одинаково.

Именно такие мелочи гораздо сильнее прикрепляют людей друг к другу, чем страсть в клочья. Подходя к палаткам, заканчивали обсуждение фильма «Вокзал для двоих» и саму возможность, чтобы два человека, встретившись случайно, могли так полюбить.

Издалека увидели «Урал», вокруг которого оживленно сновали их товарищи с мешками и ящиками, загружая их в машину, и побежали помогать им, с ходу включившись в общий разговор о том, как быстро удастся добраться отсюда к поезду «Арктика», на котором до Питера всего ничего, сутки пути.

Но до поезда непременно сходить в городскую баню, с веничком выпарить въевшуюся в поры пыль и пивка принять, конечно, непременно. А в поезде сразу в вагон-ресторан, за горячей сборной солянкой, и еще, с отпускных, уломать официантку на шашлык, или антрекот, или пожарскую котлету, обязательно с жареной картошечкой, чтобы только мелкой соломкой, и все это под ледяную водочку с соленым огурчиком — а потом в койку, вожделенную койку, на чистое белье, отсыпаться.

За мечтами пропустили момент, когда подоспели пограничники. За спиной Глеба, который бежал к машине с ящиком, словно дух, вдруг возник Тихий и шепнул, чтобы он быстренько смотался в лес — погранцы потребовали документы членов экспедиции, а на него допуск в погранзону не оформляли. С вершины холма Глеб видел, как старшего наряда завели в палатку, откуда вышел он с баклагой спирта и в дружелюбном расположении духа, постоял с Тихим у машины минут десять, что-то ему нашептывая, а затем машина пограничников развернулась и ушла.

Серега махнул Глебу рукой, чтобы он шел в сторону моря — оно было абсолютно спокойно, волна только поглаживала берег, нежно обмывая песчинку за песчинкой. Тихий молча расхаживал по песку, и цепочка его следов, заполняясь водой, медленно погружалась во влажный песок.

— Они ищут несколько человек, проверяют все геологические партии, но, главное, в списке разыскиваемых есть и твоя фамилия. Говорил ведь тебе — не посылай телеграммы домой!

Глеб ошеломленно переспросил:

— Моя?

— Да. Там есть Макаров.

Переход от покоя и почти счастья был таким резким, что вся мужественность мигом слетела с Глеба. На берегу появился жалобно скулящий слабый ребенок, которому до смерти было себя жалко, и поэтому он обвинял всех в своих несчастьях.

Он вдруг начал ругаться на Курицына, из-за которого поменял прежнюю спокойную жизнь, и на Тихого, которому поверил, что тот может его защитить, и про Верочку кричал, что это она заставила Хозяина его искать и что его точно достанут, если он не удерет отсюда подальше.

К ночи из-за дальнего лесистого острова неожиданно потянул свежий ветерок, поднимая на море белые гребешки волн.

Ольга зябко поежилась, запахнула на груди стеганую теплую куртку и тихо поинтересовалась: