– А где, – спросил я, – был в ту ночь её муж?

– Дома – по его словам. О, у Дирка есть вполне убедительное алиби. И всё же… такое ли оно убедительное?

– Во всяком случае, ему верят, – вмешался Пибоди. – Коронер, следственная коллегия при коронере, шериф, его помощники, детективы – все, по-видимому, считают его невинным, аки агнец.

Доктор Томпсон кивнул.

– Это одно из тех дел, – сказал он, – что наводят на самые скверные мысли… Но где доказательства? А человек, как известно, невиновен, пока его вина не доказана.

– Что до доказательств вины, взять хотя бы тот перочинный нож, – сказал Пибоди.

– Дирк все объяснил, – возразил доктор. – Видишь ли, Хадсон, единственное, что нашли на месте борьбы, – перочинный нож. Нож Дирка.

– Выглядит скверно.

– Однако объяснение очень простое: жена взяла у него нож и забыла вернуть.

– А ещё была ссора, – сказал Пибоди.

– Тоже не доказательство. Она, казалось бы, бросает на него тень, но не более того: ссора не является доказательством. Дирк охотно признал факт ссоры и даже не пытался скрыть, что она была бурною – и из-за денег.

– А как бы он скрыл? – буркнул Пибоди. – Двое слуг слышали всё, что он ей наговорил.

– И всё же, как ни странно, это не помешало ему отвести от себя подозрения, – добавил доктор.

– Каким образом? – воскликнул я.

– Да вот каким: безутешный муж, почти сломленный горем, – если верить этим слезливым газетным заметкам – твердит без конца: «Ах, если бы я только успел сказать Кларе, как мне жаль!»

– Тогда, – спросил Пибоди, и, как мне показалось, в голосе его прозвучало явное раздражение, – почему же он не пошёл к ней и не сказал об этом? И что он делает вместо этого? Отправляется к себе в комнату – по крайней мере, так он рассказывает, – и спит себе безмятежно – опять-таки с его слов, – пока утром его не будят известием, что его жена, которая, как он уверяет, всю ночь, по его мнению, находилась у себя в комнате, теперь лежит мёртвая: превратилась в окровавленный, искалеченный труп.

Последовала короткая пауза.

– Видишь ли, Хадсон, – заметил доктор, – в этом деле и впрямь есть нечто зловещее.

– Возможно, – предположил я, – будь здесь Гай Оксфорд…

Пибоди и доктор слегка улыбнулись.

– Это не совсем по его части, тебе не кажется? – спросил доктор.

– Он разгадал загадку Брэдшоу, – напомнил я, – причем тогда, когда все эти хваленые сыщики с позором провалились.

– Да, разгадал. Но это было чисто научное расследование, Хадсон, – загадка, неразрешимая для любого человека, кроме того, кто обладает глубокими и специфическими научными познаниями, такого, как Гай Оксфорд. А это… ну, это совсем другое дело.

– Вот именно, – согласился Пибоди.

– Нет, Хадсон, – добавил он, – я, со своей стороны, рад, что этот отвергнутый теперь далеко в море. Он ничего не знает.

Считаю нужным, пока воспоминания ещё свежи, изложить эту странную историю. Ясно одно: случилось нечто ужасное. Но где? И, ради всего святого, каким образом до мистера Оксфорда, стоявшего там, на палубе «Тени», у бизань-вант наветренного борта, – во имя божие, повторяю, – каким образом до него вдруг дошла эта страшная весть?

Ведь я находился рядом, всего в нескольких ярдах от него, и ничего не слышал, ровным счётом ничего – кроме тихих вздохов ветра и вечного плеска моря. Правда, стоявший у штурвала матрос полагает, что слышал в воздухе голоса – тихие, невнятные, страшные, призрачные: так он их описывает. По существу, он считает, что слышал духов. Но я без малейших колебаний отвергаю показания рулевого – если их можно так назвать. Я сам был там, видел в десять раз больше него, слышал из уст мистера Оксфорда то, чего рулевой не слышал, и могу поклясться: никаких голосов, кроме голоса Оксфорда и моего собственного, не было – ни в воздухе, ни исходящих из чьих-либо уст, ни призрачных, ни каких-либо иных.

И всё же в том, что до него действительно дошла некая весть, и никакого наваждения здесь не было, я убеждён столь же твёрдо, как в том, что сейчас нахожусь на борту «Тени». Пусть наше знакомство было недолгим, я всё-таки знаю: мистер Оксфорд слишком холоден и строг в своём научном мышлении, слишком глубоко – даже пугающе глубоко – убеждён в материализме, чтобы допустить суеверные домыслы или фантазии в качестве возможного объяснения случившегося.

Нет, ключ к разгадке этой тайны лежит в материальном мире! Но что это за ключ?

А теперь перейдем к фактам.

Шла первая ночная вахта – стояла одна из тех тихих, звёздных ночей, что так прекрасны. С суши, до которой было тогда около восьмидесяти миль, дул ровный, лёгкий ветер, и мы шли полным ходом. Точнее, ветер был восточный, а наш курс – вест-зюйд-вест.

Хотя мистер Оксфорд был необыкновенно немногословен и временами впадал в странную задумчивость и угрюмую молчаливость, я, к своему приятному удивлению, обнаружил, что стоит его разговорить – и он становился очаровательным собеседником. А когда предмет беседы глубоко его волновал, он говорил красноречиво, поистине поэтично – если позволительно употребить это столь затасканное слово.

На этот раз речь зашла о звёздах. И хотя таинственные огни небосвода всегда побуждали меня на самые глубокие размышления, до той ночи я никогда не слышал – и даже не представлял себе – подлинной поэзии небес.

Право, мне кажется, он знает название каждой видимой глазом звезды. Кроме того, я узнал ещё об одной поразительной особенности его памяти: он держит в голове мантиссы логарифмов всех целых чисел от одного до десяти тысяч – с точностью до семи знаков после запятой.

Именно тогда он обратил моё внимание на одно любопытное явление. Указав на звёзды Мю и Ню Андромеды – созвездие стояло уже довольно высоко в восточной части неба, – он сказал, что, если я задержу взгляд на одной из них, лучше на Ню, то в нескольких градусах от неё увижу великолепную туманность Андромеды – едва уловимое пятнышко света.

- А теперь, – сказал мистер Оксфорд, – переведите взгляд на саму туманность – и увидите, как она исчезнет.

Я устремил взгляд на Ню, и там действительно показался этот волшебный клочок света – один из самых прекрасных, как показали наблюдения в телескоп, самых грандиозных и загадочных объектов во всём небесном просторе.

Затем, последовав его совету, я посмотрел прямо на саму туманность, и – о чудо! – она исчезла!

Я никогда прежде не слышал об этой любопытной причуде зрения, хотя уже давно замечал, что Плеяды (погруженные в туманное облако) кажутся словно сотканными из отдельных облачков, если смотреть на это созвездие боковым зрением.

Пока мы стояли и беседовали об этом, взошла луна, затмив своим светом слабые звёзды и скрыв в жёлтых лучах величественную туманность.

Вскоре после этого пробило пять склянок, и мистер Оксфорд внезапно погрузился в один из тех приступов глубокой задумчивости, которые были для него столь привычны. Я оставил его у наветренных бизань-вант: он стоял молча, и во всём его облике чувствовалась какая-то странная неприкаянность.

Как я уже сказал, ветер, хотя и слабый, дул ровно. К тому времени он несколько посвежел и так наполнил грот, что парус стал похож на огромное вогнутое зеркало. Тогда я не придал этому никакого значения; да и теперь, пытаясь найти объяснение случившемуся, я всё ещё блуждаю в открытом море – и в прямом, и в переносном смысле. Почему я особо упоминаю грот «Тени», скоро станет вполне понятно.

Ибо теперь я перехожу к самой загадке.

Я мерил палубу шагами, погружённый в свои мысли; но вдруг взгляд мой случайно упал на мистера Оксфорда, и я остановился как вкопанный.

В то же мгновение у рулевого вырвалось восклицание, в котором смешались благоговение и ужас.

– Боже мой, сэр! – воскликнул он почти шепотом. – Вы слышали?