Дом Финча на 50 процентов состоит из открытых окон, на 30 — из сувениров «Птиц» и на 20 — из громких звуков. В доме с подростком и двумя людьми старше семидесяти криков «Что ты сказал?» более чем достаточно под громкую рок-музыку Роба.

Обеденный столик находится в каменном дворике Финча. Обычно наши утра наполнены хаосом и звонким смехом. (Может, даже видеоиграми, потому что я наконец могу перезаряжать оружие, спасибо большое.) Завтрак — это время, когда мы пьём утренний кофе и коллективно соглашаемся не замечать назойливое хрустение бекона Роба. Но сегодня чувствуется более мрачно, несмотря на вечно идеальное калифорнийское солнце над головой.

Бабуля смотрит на меня поверх кофе. Финч намазывает клубничный джем, чуть не разрезая тост пополам. Роб хрустит беконом. Снова.

— Ладно, перестаньте так на меня смотреть. — Я выпрямляю спину и отпиваю кофе. — Да, Гриффин сегодня на съёмочной площадке.

Роб ухмыляется.

— Чёрт, да.

— Ты будешь профессионалом, — говорю я, указывая на него. — Никакого фанатизма или чего-то подобного. Это единственная причина, по которой тебе разрешено быть зрителем.

— И потому что я брат шоураннера. И, между прочим, я не фанатею. К тому же, я теперь знаю его лично. Он друг.

Я фыркаю.

— Ты всё равно паникуешь.

— Нет и нет! Честь скаута, — говорит он.

— Ты никогда не был в скаутах. Дай другое обещание.

— Обещаю жизнью.

Финч мычит.

— Ты фанател — так это называется? — от той актрисы. — Он щёлкает пальцами в задумчивости. — Как её звали…

Я бросаю взгляд на Финча.

— Видишь? Обещание жизнью, Роб? Серьёзно? Теперь ты гипотетически мёртв.

Роб стонет.

— Ладно. Но она хотела кофе, и я принёс ей его.

— А потом разлил его повсюду, когда споткнулся о воздух, — добавляет Финч.

— Неважно. — Роб опускает голову. — Я буду вести себя так, будто Гриффин — просто очередной совершенно обычный музыкант в шоу. Без проблем.

Он показывает язык. Я тоже. Но очень быстро Роб, бабуля и Финч снова принимают обеспокоенные выражения.

Я вскидываю руки.

— Слушайте, я не знаю, почему сегодня утром завтрак такой депрессивный. Сегодня будет хороший день. Вы двое почти готовы?

— Почти доел тост, — говорит Финч.

Роб усмехается.

— Ты почти готова провести день со своим бывшим?

Мои щёки заливаются жаром.

— Гриффин не мой бывший.

— Роберт, — журит бабуля. Но Роб хвастается, хватает целый кусок тоста и почти проглатывает его целиком.

Финч морщится.

— Господи. Жуй, что ли, парень.

Я выплёскиваю остатки кофе в раковину. Я стараюсь лучше следить за потреблением кофеина. Оказывается, слишком много кофеина — это дорога в один конец на остров тревоги. Хотя без кофе я теперь просто постоянно уставшая. Работа почти по сто часов в неделю может сделать это.

О, и ещё слышать человека, в которого ты безнадёжно влюбилась, везде, куда ни пойдёшь, потому что он знаменит.

Это тоже может сделать.

Мы с Гриффином переписываемся как можно чаще. Он присылает мне фото Авы на водительском сиденье гастрольного автобуса, и пару раз я получала спонтанные видеозвонки, пока он был на сцене, и он показывал моё лицо арене в двадцать тысяч человек. Были поздние ночные сообщения, а затем сообщения раз в день, а затем через день, а затем «Прости, что пропустил твой звонок» и «Я задержалась в мастерской» и «Наше шоу затянулось» и…

Мы никогда не говорили о том, что значило «притормозить». Нам не нужно было. Мы оба просто знали.

У него карьера, которая управляет его жизнью.

У меня тоже.

Я имею в виду, что ещё тут скажешь?

Мы друзья. Лучшие друзья. Всё, чем мы можем быть.

Я люблю его, но что это стоит, если мы не можем найти время вместе?

Итак, сегодня я увижу своего лучшего друга, Гриффина Харви, на съёмочной площадке «Птиц на районе». Это будет мой первый раз, когда я увижу его — не в размытых видео или на фото с тура, сделанных кем-то из ребят, а лично — с марта.

И я абсолютно в ужасе.

Мы с Робом идём в прихожую, обуваемся и собираем сумки. Когда он бежит обратно в комнату за телефоном, бабуля кладёт руку на моё предплечье, останавливая меня.

— Всё будет хорошо? — шепчет она.

Я улыбаюсь.

— Конечно. Мы всё ещё друзья. Он же не незнакомец. Я вижу его постоянно. В некотором смысле.

Роб иногда включает подборки видео с его тура, и я бесстыдно смотрю на Гриффина весь сет.

Незнакомцем он не является.

Он хорошо выглядит. Он всегда хорошо выглядел. Он стал более массивным. Бьюсь об заклад, он больше тренируется. Его волосы тоже немного длиннее, но такие же дикие и великолепные, как всегда. И теперь я понимаю, почему люди описывают его концерты как религиозный опыт.

Единственная эмоция Гриффина на сцене — это страсть: он выгибается, когда поёт в микрофон, его руки вбивают аккорды на гитарных струнах, он прижимается лбом к стойке микрофона после, будто песня была вырвана из его груди. Он не улыбается. Он не смеётся. Он — чистый талант.

Иногда, редко, я вижу проблеск того Гриффина, которого знала. В закулисном сюжете его спросили, продолжает ли он сочинять песни для «Птиц на районе», и является ли его альбом «Птица в руке» посвящением возрождённому детскому шоу. С едва заметным дёрганием в уголке рта он просто ответил: «Нет».

Это интервью стало абсолютно вирусным.

Что означала улыбка?

Что происходит с «Птицами»?

По крайней мере, он находит радость в том, чтобы оставаться загадкой, под этими уставшими глазами. И, боже, он выглядит уставшим.

Мне больно знать, что он был прав, когда говорил о тормозах. Достигать своих мечт с дополнительным давлением отношений было бы ещё сложнее. Но правильные решения не всегда самые лёгкие.

Я смотрю на свой телефон. Когда я разблокирую его, на экране всё ещё наша переписка. Я получила новое сообщение сегодня утром, когда проснулась.

Ава.

Моя милая, милая девочка.

Я разговаривала с ней несколько раз по видеосвязи. Кажется, ей нравится Европа, иногда она уходит от нашего разговора, чтобы увидеть следующий пейзаж, мимо которого они проезжают. Эгоистично, но я задаюсь вопросом, с каждым звонком она помнит меня всё меньше и меньше.

Она рада меня видеть?

Он тоже рад меня видеть?

Я почти слышу, как слова слетают с его губ. Этот хриплый, раскатистый тон, от которого по моей спине бегут мурашки, если он шепчет его рядом с моим ухом. Чёрт, даже если он шепчет его за милю отсюда.

Я засовываю телефон обратно в сумку-тоут.

— Можно мне послушать новую песню Гриффина по дороге? — спрашивает Роб, когда возвращается с телефоном.

— Только если у тебя есть наушники, — отвечаю я.

— Ты всё ещё не слушала её? — спрашивает бабуля.

— Нет, всю песню целиком, нет.

Я не могу. Я знаю, что это глупо, но я просто не могу.

Гриффин ещё не выпустил весь альбом «Птица в руке», но сингл, который он представил во время тура, «Твоя правая рука», уже взлетел на вершину чарта Billboard Hot 100. Я, однако, одна из пяти человек, живущих под камнем, которые его не слушали.

Если песня звучит в продуктовом магазине, я бегу к кассе. Однажды она заиграла по радио в машине, и я чуть не влетела во встречную полосу, наклоняясь, чтобы переключить станцию. Однако трудно игнорировать песню Гриффина, когда она везде. И особенно трудно игнорировать то, насколько она уникальна. То немногое, что я слышала из песни, наполнено пианино. Она игривая. Менее мрачная, чем его другие песни. Конечно, в интернете есть люди, которым не нравится его изменённое звучание, но в основном люди сходят с ума от этого нового сингла.

Я рада, что он занимается тем, что любит. И пока он процветает, я могу чувствовать себя лучше в связи с нашим решением. Это никогда бы не сработало, даже если мне плохо.