Я смотрю сквозь раздвижную стеклянную дверь на крыльцо, мимо скрипучих кресел, в гостевой дом, где через окно пульсирует свет телевизора.

— Хочешь спуститься? — спрашивает Беверли.

— Нет-нет, всё в порядке, — говорю я. — Просто не привык оставлять её.

— Мы всегда можем работать там.

Я люблю её преданность, но качаю головой.

— Я могу провести пару часов без неё. Я в порядке.

— Если ты так говоришь.

Мы идём по коридору к последней двери справа. Она проводит меня внутрь, и со скрипом, который мог бы разбудить мёртвых, закрывает за нами дверь спальни. Она щёлкает с такой окончательностью, от которой моё сердце начинает колотиться.

Беверли садится на край кровати, скрестив ноги. Она не пытается быть соблазнительной, но, Господи, ей не нужно пытаться.

Я немедленно отвожу взгляд и осматриваю её комнату.

Она улыбается.

— Если ты ищешь что-то интересное, от школы почти ничего не осталось.

Я тянусь к маленькой книжной полке, которая кажется более беспорядочной, чем остальные. Я вынимаю потрёпанный скетчбук и протягиваю его.

— Не это?

— Это более позднее.

— А.

Я сажусь на кровать рядом с ней и отодвигаюсь назад, пока не упираюсь в стену. Мои ноги свисают с края кровати. Я начинаю перелистывать страницы блокнота.

— И что, если это был мой дневник? — спрашивает Беверли.

— Ну, тогда я бы, конечно, не стал его читать, — говорю я, перелистывая каждую страницу, заполненную небрежными рисунками кукол и хаотичными каракулями. Чертежи, идеи, персонажи и даже некоторые мои тексты.

— Ты записываешь мои песни? — спрашиваю я.

— Ага. Чтобы у меня были они для презентации.

— А наши записи сессий?

— Это тоже помогает. Но в записях также есть все наши разговоры. Ты постоянно уходишь в эти милые маленькие музыкальные отступления.

— Я не знал, что тебе нужна записанная песня, — говорю я. — Давай сделаем это завтра.

— Нет, — говорит она. — В последнее время ты работаешь над своим альбомом. Я справлюсь.

— Эй, не делай так. — Я кладу блокнот на её прикроватный столик. — Если запись наших песен поможет, давай сделаем это.

Она медленно моргает на меня.

— Ты такой… услужливый, — замечает она, улыбаясь смехом. — И это даётся тебе так легко. Должно быть, ты делаешь это для всех.

— Нет.

— Да, — возражает она. Она снимает ботинки и поднимает обе ноги в носках на кровать, подтягивая колени к подбородку. Её платье слегка задирается, и я вынужден отвести взгляд. — Я видела, как ты был с ребятами и Джимми. — Я скрещиваю руки на груди, и Беверли передразнивает мою фразу: — Не делай так.

— Что?

— Не пытайся притворяться, что ты большой эгоист.

— Я такой и есть. Что бы я ни решил делать, все остальные должны делать то же самое. Мои коллеги. Джимми. Ава.

— Но ты не хочешь этого.

— Но так устроены вещи. Я зарабатываю на жизнь написанием песен.

Она кивает на блокнот на прикроватном столике, затем на меня.

— Расскажи мне больше об этих песнях. Об этих совершенно бескорыстных песнях, которые ты пишешь на жизнь. — Я фыркаю, и она улыбается. — И они о…?

Я издаю смешок.

— Обо всём.

— Как загадочно. Бьюсь об заклад, в школе ты был таким влюблённым.

Я фыркаю.

— Я не был. Каждая девушка, которая мне нравилась, никогда не отвечала взаимностью.

Она кладёт щёку на колени.

— Мне трудно в это поверить. Ты мог бы писать им стихи. — Она машет рукой к потолку, будто декламируя сонет.

— Я не пишу песни о ком попало.

— Только о нелепых кукловодах?

Это вызывает у меня улыбку.

— Только о нелепых кукловодах.

Она смеётся.

— Смешно.

— Что?

— Ты пишешь песни для меня. Пару месяцев назад ты бы даже не заметил меня в толпе.

— Заметил бы.

Она фыркает и закатывает глаза.

Медленно я протягиваю руку и кладу её на её лодыжку. Я не могу остановиться. Она так близко, и меня зудит снова прикоснуться к ней.

— Знаешь, что бы я сделал, если бы увидел тебя на концерте? — спрашиваю я.

— Расскажи.

— Я бы нашёл тебя.

Она смеётся.

— Нет, не нашёл бы.

— Нашёл бы, — настаиваю я. — Я бы узнал эти зелёные глаза где угодно.

Она улыбается.

— Будем честны. Меня бы вообще не было на твоих концертах. Так что в этом сценарии есть трещина.

Я настолько болен, что это заставляет меня любить её ещё больше.

— Ты бы сказала, что пришла с другом, — говорю я.

Она прищуривается.

— Может быть.

— Итак, я бы нашёл тебя и показал тебе всё вокруг.

— А что насчёт моего друга?

— Они не могут пойти с нами, — говорю я с каменным лицом.

— Это кажется эгоистичным.

— Я бы хотел быть немного эгоистичным.

Я растопыриваю пальцы, скользя ладонью вверх по её икре, затем обратно к лодыжке, прежде чем обхватить её. Я вижу, как по её бёдрам разбегаются мурашки.

— И что бы… мы делали? — спрашивает она. Её слова прерываются, когда она смотрит вниз на мою руку, обхватывающую её лодыжку.

— Мы бы пошли гулять по городу. По любому городу, в котором мы оказались.

— По любому?

— Если только у тебя нет предпочтений, — говорю я.

— А если бы я хотела быть в другом месте?

— Где?

— Не знаю.

— Ну, теперь ты просто усложняешь, — шучу я.

— Хорошо, Гранд-Каньон.

— Чтобы увидеть звёзды?

Это заставляет её закусить нижнюю губу.

— Конечно.

— Тогда я бы отвёз тебя туда.

— Всё так просто, да?

Я пожимаю плечами.

— Всё так просто.

— То есть мы бы просто разговаривали? Это то, что ты делаешь с фанатками?

— Ты не фанатка, помнишь? — Я сжимаю её лодыжку. — Я бы задавал тебе вопросы о тебе. — Я слегка тяну, заставляя её скользнуть по простыням на дюйм ближе ко мне. — Потому что я бы хотел знать всё о женщине, которая пришла на мой концерт и не любит меня.

Её улыбка расширяется.

— Но я не открываюсь незнакомцам.

Я скольжу рукой вверх по её икре.

— Я терпеливый.

— Я едва открываюсь собственной семье.

Я зацепляю руку под её коленом и снова притягиваю её ближе.

— Я очень терпеливый.

— И я бы сказала, что у тебя не очень хорошая игра, Гриффин Харви.

Я мычу, удерживая изгиб под её коленом. Я глажу большим пальцем верхнюю часть.

— Я бы всё равно попытался.

— Я бы говорила о кукловождении, — парирует она.

— Мне бы это понравилось.

— Я скучная.

— Вовсе нет. Ты бы заставила меня смеяться.

— Ты ненавидишь смеяться.

— Не с тобой, — говорю я. — Не в Гранд-Каньоне под звёздами.

Я медленно скольжу ладонью вверх, чуть выше колена, прямо у прошитого подола её платья. Мурашки бегут по её бёдрам.

— Гриффин… — шепчет она. Внезапно её щёки краснеют. — Это прекрасная фантазия, но да ладно.

— Что?

Она вздыхает, протягивая руку, чтобы провести пальцами по моим.

— Ты бы на самом деле не захотел меня, если бы мы не встретились при странных обстоятельствах. Будь серьёзен.

Я убираю руку с её ноги, протягиваю руку вверх и беру её за подбородок между большим и указательным пальцами. Я поворачиваю её голову, чтобы она посмотрела на меня.

— Я всегда серьёзен, — говорю я. — Ты однажды сказала мне это. — Мои глаза мечутся между её зелёными. — Так почему же ты не веришь, что я серьёзен сейчас?

Но я слышу её мысли через её выражение лица, то, что она не говорит вслух. «Потому что я просто я».

Я качаю головой.

— Поверь мне, — говорю я. — Я бы хотел проговорить с тобой всю ночь.

— Под звёздным небом? — саркастически спрашивает она.

— Под любым небом.

Я снова зацепляю пальцы под её коленом, делая последний рывок, пока её ступни почти полностью не оказываются у меня на коленях. Я провожу ладонью по её руке и вверх к плечу, затем провожу большим пальцем по ложбинке между её ключицами. Её дыхание прерывается.

— Боже, ты… чистое волшебство, Беверли, — бормочу я. Я даже не знаю, хотел ли я, чтобы она это услышала, но слова отозвались во мне.