И вот теперь он напрягал память, стараясь вспомнить, где и когда это было. Он настолько был поглощен этой работой по оживлению забытых образов, что ему самому внезапно стало удивительно — отчего же это он вдруг так упорно старается это вспомнить, так ли уж важно, где именно он видел впоследствии ту картину. «Да, это очень важно», — подсказал ему внутренний голос, а Бето, как человек искусства, всегда прислушивался к своей интуиции.

Проще всего было припомнить антураж… картина, на ней была изображена типичная мексиканская прерия, но она выглядела ненастоящей, как будто срисованной с декорации — такой прерию мог изобразить не мексиканец, а европеец, знавший о Мексике только понаслышке или побывавший в ней один-единственный раз, а затем взявшийся по памяти рисовать путевые этюды. Так, она висела на стене, на гладкой белой стене… нет, стена была не белая, а светло-серая, типичный цвет стен в офисах, где стоит темная мебель, светлая оргтехника и белые жалюзи на окнах… ну конечно, это была контора, причем обставленная несколько шаблонно, как в рекламах офисной мебели… Бето старался припомнить, какое такое важное учреждение он посещал сравнительно недавно — его не оставляло ощущение, что это было лишь две-три недели назад.

Бето был настолько сосредоточен, что не заметил, как дверь гостиной тихо открылась и вошла Марисабель.

— Бетито, — тихо позвала она, — ты будешь кофе?

Бето вздрогнул от неожиданности, Марисабель удивленно подняла брови:

— Что с тобой?

— Нет-нет… ничего, — пробормотал Бето. — Я просто так, задумался что-то.

— О чем?

— Знаешь, привязалась какая-то ерунда… — попытался улыбнуться Бето. — Бывает так, пристанет какая-то мысль, и никак от нее не отделаешься…

— И что это за мысль? — не отставала Марисабель.

— Никак не могу вспомнить, где я мог недавно видеть картину, изображающую мексиканские прерии, но так, как будто их рисовал французский импрессионист средней руки, который знает о прерии только понаслышке. Я был в каком-то учреждении, и там она висела…

— Ты бы сразу спросил, — улыбнулась Марисабель. — Я такие вещи запоминаю — все-таки пытаюсь писать об искусстве. Мы были там вместе с тобой — это департамент по культуре, где мы получали разрешение на вывоз твоих картин, помнишь… Если бы я знала, что из этого выйдет, я бы этого итальяшку отсюда прогнала бы поганой метлой!

— Департамент по культуре… — прошептал Бето, как будто не слыша последних слов Марисабель. — В кабинете Мараньяля, правильно?

— Да, вроде… Мы заходили туда на минуту, но картина настолько нелепая, что ее трудно забыть.

— Знаешь… — Бето вдруг выпрямился в кресле и застыл, сложив руки на коленях.

— Что я должна знать? — засмеялась Марисабель. — У тебя сейчас такой вид, как будто ты увидел привидение.

— Я его и увидел, — кивнул головой Бето. — Это Мараньяль, Франсиско Мараньяль — он все подстроил.

— Что подстроил?! — не понимала Марисабель.

— Все, — повторил Бето, — то, что меня обвинили в краже картин.

— Да ты что, не может быть! — махнула рукой Марисабель. — Если бы я не знала наверняка, что ты никогда не читаешь детективных романов, я бы сказала, что на тебя дурно влияет Агата Кристи.

— Нет-нет, — Бето говорил тихо и очень сосредоточенно. Понимаешь, с тех пор как я перестал рисовать, во мне открылась другая способность — я научился вспоминать и сопоставлять воспоминания. Меня втянул в это дело Мараньяль, и теперь я точно знаю, почему он это сделал.

— Почему же? — спросила Марисабель, все еще сомневавшаяся, что мужу вдруг внезапно удалось разрешить загадку, которая мучила их столько времени.

— Он пишет картины, — сказал Бето.

— А, так это ему принадлежит эта несуразица! — расхохоталась Марисабель. — Видимо, он гордится своей живописью, раз выставляет ее напоказ. Я бы на его месте…

— Дорогая, послушай, — тихо прервал его Бето, — он рисует и, как ты сама видишь, считает себя вполне неплохим художником. Когда я учился в академии, у нас проводилась такая «анонимная» выставка, где все выставляли оценки работам друг друга, не зная имени автора. Там, безусловно, были работы Мараньяля. Поверь, эта с прерией была лучшей из его картин.

— Могу себе представить, каковы были остальные! — воскликнула Марисабель.

— Очень слабыми и с невероятной претензией, — подтвердил Бето. — Меня это всегда раздражает больше всего. К тому же наш куратор подошел ко мне и стал просить выставить этим работам высокую оценку.

— Конечно! — понимающе кивнула Марисабель. — Не сомневаюсь, ему было известно, что это картины подающего надежды чиновника из департамента по культуре.

— Но я-то этого не знал, — заметил Бето. — А даже если бы и знал, от этого ничего бы не изменилось.

— Почему? — возразила Марисабель. — Если бы ты знал, ты оценил бы их еще ниже — из чувства противоречия.

— Да, так и случилось, когда куратор стал просить за этого не известного мне человека. Я поставил ему средний, даже скорее низкий балл, да еще сделал приписку: «Бесталанно». До него это дошло, и он затаил обиду.

— Но как он узнал, что это написал ты? Разве листы были подписаны?

— Нет, но против своих картин я поставил прочерки, не желая их оценивать, — сказал Бето. — Я ведь был тогда такой принципиальный.

— Наверно, за это ты мне и нравишься, — улыбнулась Марисабель, но ее лицо тут же приобрело серьезное выражение. — Значит, когда понадобилось выбрать кого-то из мексиканских художников, чтобы в случае чего было кого подставить, они выбрали тебя…

— Меня выбрал Мараньяль. Вряд ли этот итальянец вообще знал о моем существовании.

— Отчего же, — заметила Марисабель. — Он мне показался культурным человеком, в отличие от твоего сеньора Мараньяля… Тем более он не поленился выяснить подробности насчет моих родителей. — Она задумалась. — Значит, они связаны, эти двое… То-то я думала, откуда у государственного служащего, пусть даже довольно высокопоставленного, такая загородная резиденция? Помнишь нашу поездку в Тескоко?

— Да, — грустно улыбнулся Бето. — В нашей стране каждый крадет то, что может украсть — автослесарь уносит запчасти, продавец овощной лавки тянет овощи, а работник департамента по культуре устраивает похищение картин из музея.

— Мерзавцы! — воскликнула Марисабель.

Бето в изумлении уставился на жену — он никогда еще не видел ее в бешенстве.

— Мерзавцы! — повторила она. — Вспомни, как это было. Этот Мараньяль нарочно вызвал тебя в музей, нарочно показал картины и сказал, что они пролежат здесь все выходные, чтобы потом все свалить на тебя. В это самое время является итальянец и подбирает твои картины, заметь, приблизительно такого же формата и содержания! Как нарочно: «Мадонна с младенцем» и мой портрет с маленьким Каро, рисунок Гойи из серии «Капричос» и твои карандашные наброски из провинции Оахака, «Сцена в таверне» и твой «Уголок старого Мехико». Они были подобраны с таким расчетом, чтобы краденые картины какой-нибудь полуграмотный таможенник из провинциального порта мог принять по описанию за твои. Это все дело рук Мараньяля, он впутал тебя — из зависти к твоему таланту и из мести за то, что ты унизил его когда-то.

— Но что теперь! — воскликнул Бето. — Мы же все равно ничего не сможем доказать. Ведь следствию нужны не соображения и не догадки, а факты. А я ведь наверняка не знаю даже, действительно ли это были картины Мараньяля, не говоря уже обо всем другом.

Пока Бето говорил, Марисабель сидела, подперев голову руками и, казалось, о чем-то размышляла.

— Нам не с чем идти в полицию. Может оказаться, что все наши подозрения ни на чем не основаны, а Мараньяль — честный человек.

— А вот этому я не верю, — твердо сказала Марисабель. — И я считаю, что мы, точнее ты, просто обязаны сообщить комиссару Гарбансе о своих подозрениях.

ГЛАВА 44

Лео и Андрес в Мехико

— Андрес! Лео! — всплеснула руками Марианна, увидев на пороге мальчиков. — Как же вы даже не сообщили, что должны приехать? Что-то случилось?