— Повезло? — снова удивился Пиньо. — В чем же?

— В том, что в нашем мире есть энтузиасты, — ответил Гарбанса. — Если бы реставратор Кристобаль не болел за свое дело, он никогда бы не пришел на работу в воскресенье, да еще утром. И тогда бы яхта с неизвестным нам пока названием преспокойно покинула бы некий небольшой мексиканский порт, увозя на своем борту картины. В разрешении на вывоз было бы написано, что это картины мексиканского художника Бето Сальватьерра, а на самом деле это были бы шедевры из галереи. Заметь, преступники предусмотрели все — на тот случай, если бы таможеннику захотелось взглянуть на картины, они в целом соответствовали описанию — и размером и даже отчасти содержанием. Написано «Мать и дитя» — так и у Мурильо тоже женщина с ребенком на руках.

Комиссар Гарбанса задумался.

— Пожалуй, надо сделать вот что. Немедленно сообщить во все без исключения порты, и не только крупные порты, но и во все рыболовецкие деревушки, стоящие на море, во все поселки, где живут ловцы креветок, не появлялась ли там яхта, приписанная к какому-нибудь итальянскому порту. В особенности если у нее на борту находятся какие-нибудь произведения искусства, и вообще, если не совсем понятно, чем люди на ней занимаются.

— Сообщать даже туда, где нет причалов, а суда могут стоять только на рейде? — спросил Пиньо.

— Обязательно! — Гарбанса сжал кулаки. — Если яхта еще не ушла — будем надеяться, что они побоялись грузить картины, а без них все же не стали уходить — таинственная яхта найдется. Исполняйте, лейтенант!

Пиньо поднялся, чтобы немедленно передать депешу, но комиссар остановил его.

— И вот еще что. Пусть сообщат не только о тех яхтах, которые стоят там сейчас, но и о тех, которые заходили в эти места начиная с четверга. И, пожалуй, — Гарбанса помедлил, — да, это необходимо, — сказал он, обращаясь сам к себе, — пусть понаблюдают не только за яхтами итальянской приписки, но и за другими — из Европы. Вдруг какая-то покажется чем-то странной, необычной…

— Получится очень много, комиссар.

— Ничего, пошире забросим сети, может быть, рыбка и попадется.

* * *

Когда Марисабель и Бето, измученные и потрясенные, вернулись домой после допроса, у них оставалась слабая надежда, что все эта история с картинами просто кошмарное совпадение, которое удастся выяснить.

— Я немедленно звоню маме и папе, — заявила Марисабель, хватая телефонную трубку. — Если это действительно папин друг, который действовал по его поручению, нам будет что сказать этим отвратительным полицейским.

— А если нет? — осторожно спросил Бето.

Марисабель застыла, держа трубку в руке. На лице ее появилось выражение испуга.

— Тогда я скажу… Нет, этого не может быть! — И она решительно стала набирать номер.

Бето с замиранием сердца следил, как жена прислушивается к длинным гудкам, и потом улыбка озарила ее прелестное лицо, когда она услышала голос матери.

— Да, мамочка, здравствуй, это я… Да, все в порядке… здоровы… Каро поживает замечательно, все время про вас спрашивает… Да, милая, конечно, а вы… А папа дома? Можно мне с ним поболтать?

Пауза, во время которой Джоанна на другом конце провода подзывает Карлоса. И снова голос Марисабель:

— Папочка, милый, как я рада тебя слышать… Ну конечно, мы тоже, ужасно скучаем… Как твоя работа?.. Да, кстати, у тебя там есть итальянский приятель или коллега по имени Альберто Бенци? Что? Альфредо Сорди? И других итальянцев нет? Такой высокий, с проседью на висках, с зелеными глазами?.. А, нет, значит, не он… А ты ни с кем не передавал в Мексику письмо для меня? Нет?

Бето увидел, как Марисабель побледнела, а голос стал более напряженным.

— Да нет, не волнуйся, пустяки. Какой-то розыгрыш или недоразумение. Приехал иностранец и привез нам письмо от тебя. И больше ничего. Что ему было нужно?.. — Бето увидел, как Марисабель лихорадочно соображает, что ей сказать отцу, и умоляюще смотрит на Бето. — Ты знаешь, он попросил парочку картин, которые написал Бето… Думаешь, это тайный поклонник, который таким образом охотится за шедеврами современной живописи? Может быть… Ладно, папа, не волнуйся, все в порядке. Мы позвоним… Да, конечно. Большой привет от Бето и Каро. Целую вас обоих. Пока!

Марисабель положила трубку на место, повернулась к мужу, и вдруг из ее глаз хлынули слезы. Она всхлипывала и не могла остановиться. Бето обнял ее и прижал к своей груди.

— Бето, это ужасно! — сквозь слезы говорила Марисабель. — Папа вообще не знает никакого Альберто Бенци и не писал никакого письма! Это ловушка. Подумай, значит, тем, кто ее подстроил, известно все про нас, нашу семью и родных. Ведь этот итальянец вел себя так уверенно. Я ни на секунду его не заподозрила.

— Успокойся, родная, я тоже ничего не заподозрил, — сказал Бето, продолжая прижимать ее к себе. — Если это мошенники, то это дьявольски хитрые мошенники.

— Что же теперь будет? — в ужасе воскликнула Марисабель. — С тобой, со мной и с Каро? Я не чувствую себя в безопасности.

— Не беспокойся, — сказал Бето, который сам в глубине души испытывал смутные опасения, — если эти негодяи хотели навести на нас подозрение, им нужно, чтоб мы оставались целыми и невредимыми.

Вдруг Марисабель пришла в голову новая мысль.

— Бето, а твои картины! Значит, они пропали. И портрет, где ты написал меня и Каро. — И она зарыдала еще громче.

Бето попытался утешить ее.

— Не плачь, Марисабель. Ты же не сомневаешься, что я могу написать еще один портрет. Будет еще лучше, чем тот.

— Я не сомневаюсь, — сказала Марисабель, пытаясь улыбнуться. Потом она тревожно взглянула на мужа. — Слушай, но как мы сможем доказать, что это ловушка? Никто, кроме нас, не знает, как мы провели выходные.

— Не волнуйся, я надеюсь, полиция разберется, — сказал Бето. Но в душе он не чувствовал особой уверенности.

ГЛАВА 18

Лео теряется

Лео бодро шагал по дороге, ведущей в Сьюдад-Викторию. В первые полчаса он еще не терял надежды сесть на какую-нибудь попутную машину, но довольно скоро понял, что по этому проселку вряд ли ездит кто-нибудь, кроме Гильермо Эрнандеса и его семьи. А встречаться с ними Лео совершенно не хотелось.

Сначала он старался и вовсе не думать об Эрнандесах. Но мысли о них, как нарочно, лезли в голову. Лео представлял себе, какой переполох поднимется на ранчо, когда там заметят его отсутствие. «Тогда этот маленький мужлан Андрес поймет, с кем он имел дело — с настоящим кабальеро, которого нельзя вот так, похода оскорблять». Лео представлял себе озабоченное, растерянное лицо Андреса, и его губы сами собой растягивались в довольной улыбке. «Они все поймут, что я не ребенок, которым можно помыкать», — думал Лео.

Тем не менее он был уверен, что его станут искать. Он представлял себе, как Андрес с испуганным лицом оседлает своего знаменитого игреневого жеребца по кличке Кортес и поскачет по степи, вглядываясь в каждую тень. Лео вспомнил, как Андрес не подпустил его к этому своему Кортесу. «Смотри, ударит так, что потом неделю не встанешь», — сказал он. «Да эта кляча», — рассуждал сам с собой Лео, — не то что человека не ударит, на муху не наступит». Хотя где-то в глубине души он и понимал, что несправедлив к великолепному скакуну младшего Эрнандеса.

Чем дальше Лео уходил от ранчо, тем и его мысли все больше удалялись от реальности. Вот узнав, что Лео вернулся домой, Андрес приезжает в Мехико, идет в особняк Герреро и униженно просит прощения, а он, Лео, благородно извиняет раскаявшегося ранчеро. Андрес умоляет Лео не помнить зла и немного погостить на ранчо. Лео сначала отказывается, но потом все-таки соглашается. Они вместе возвращаются, и тут Лео совершает настоящие подвиги — он сам без всякого труда — точно и умело — седлает Звездочку, лихо вскакивает в седло и мчится во весь опор. Все это он проделывает настолько мастерски, что все просто дивятся, а Селия даже всплескивает руками от восхищения. И тогда Андрес сам подводит к нему своего Кортеса и признается, что он, Лео, превзошел его в верховой езде, а потому более достоин ездить на этой лошади…