Симона в ответ лишь чуть приподняла бровь, давая понять, что ничего особенного не произошло. Карла застыла рядом со мной, и пальцы на моём локте у неё напряглись.

Про горы я слышал впервые. По телефону Карла ни словом не обмолвилась ни о поместье, ни о Генри. Зато теперь понятно, почему её не было слышно все те дни, когда газеты рвали меня на части. Отец тут, похоже, был ни при чём.

Ревновать к Генри глупо, я понимаю это лучше многих, и всё же внутри неприятно кольнуло. Новость сама по себе ничего не значит. Задевает другое: о ней пришлось узнать от её матери.

При этом Симона произнесла всё совершенно невинно. Мать рассказывает гостю, как хорошо отдохнула дочь, что тут такого? Только у женщин её круга случайных фраз не бывает, особенно сказанных при дочери и при мне. Симона давала понять, что у Карлы есть выбор, и что Генри нравится ей куда больше, чем я.

Что ж, это тоже информация, и полезная.

— Рад, что тебе удалось отдохнуть, — спокойно ответил я Карле. — После всего, что творилось, это было кстати.

Карла открыла было рот, покосилась на мать и промолчала. Щёки у неё порозовели.

— Останешься на ужин? — Габриэль, похоже, решил закрыть неловкую тему единственным способом, который оказался под рукой. — Повар обещал говядину, и, честно говоря, я буду рад собеседнику, который не обсуждает цветы.

Симона безмятежно улыбнулась мужу.

— Спасибо, но не сегодня. — Я покачал головой. — У меня ещё дела. Я заехал буквально на несколько минут.

— Жаль. — Габриэль, впрочем, настаивать не стал. — Тогда в другой раз.

— Обязательно.

Я попрощался с Симоной, которая снова подставила щёку и пожелала мне беречь себя, и пожал руку Габриэлю. На этот раз он задержал мою ладонь в своей чуть дольше.

Карла вышла меня проводить. Над крыльцом уже зажёгся фонарь, с сада тянуло холодом, и она зябко обхватила себя руками за плечи, спускаясь со мной по ступеням.

— Я хотела рассказать, — проговорила она негромко, чтобы не услышал Захар. — Про горы. Просто по телефону ты был такой занятой, а потом мне показалось, что это вообще неважно.

— Это и правда неважно.

— Правда?

— Правда. — Я убрал ей за ухо прядь, которую растрепал ветер. — Ты здесь, я здесь. Остальное подождёт.

Она улыбнулась, на этот раз по-настоящему, привстала на носки и поцеловала меня в губы.

— Позвони мне. Только не между подписанием очередных документов.

— Постараюсь.

— Виктор.

— Позвоню, — пообещал я.

Когда машина выехала на аллею, я обернулся. Карла стояла на крыльце под фонарём, помахала рукой и только потом скрылась за дверью. Расстались мы хорошо, и всё вроде бы встало на свои места.

Захар вырулил за ворота и, не оборачиваясь, поинтересовался, куда дальше.

— Банки же еще работают?

— Да, еще час до закрытия, — подтвердил он.

Я назвал нужный адрес и машина вырулила на трассу.

Симона дэ Леон.

Шорох гравия за окном стих, и ворота с лязгом закрылись за машиной Виктора. Карла ещё постояла на крыльце, потом вернулась в холл, прикрыла за собой дверь и долго возилась с задвижкой.

Габриэль ушёл в кабинет, как только Виктор попрощался. На пороге он бросил на жену короткий взгляд, в котором не было ни злости, ни упрёка, одна только усталость… Так муж смотрел на неё каждый раз, когда считал, что она перегнула, но спорить при свидетелях не собирался. Свидетель уехал, а спор, судя по закрытой двери кабинета, откладывался до ночи.

Симона это переживёт, не впервые. За двадцать с лишним лет брака она научилась выбирать, какие ссоры стоят её сил.

В столовой только подали ужин, и по дому начал расплываться ароматный запах мяса с розмарином, прислуга гремела приборами. Карла прошла мимо матери к лестнице, не поднимая глаз.

— Подожди, милая.

Дочь остановилась и обернулась.

— Что, мама?

— Ты видела его лицо? — Симона подошла ближе и положила руку на перила рядом с ладонью дочери. — Я рассказала про Генри. А он даже бровью не повёл. Ни ревности, ни обиды, ни одного вопроса. Он ледышка, Карла.

— Он просто умеет держать лицо.

— Держать лицо умеет твой отец. А этот мальчик просто не стал тратить на тебя время. — Симона говорила мягко, почти ласково, именно так, как говорят с дочерью, которую жалеют. — Если бы ты была ему важна, он бы остался на ужин. Нашёл бы хоть одно слово, сделал бы хоть что-то. А он появляется набегами раз в неделю, и то на пару минут, между своими встречами.

Карла сжала перила так, что побелели костяшки.

— У него сейчас слишком много всего навалилось.

— Вот именно. А Генри, между прочим, настроен серьёзно. Это видно невооружённым глазом.

— У Генри нет такого количества проблем, — вяло отозвалась Карла.

— Так может, это и к лучшему?

Симона ждала, что дочь пожмёт плечами и уйдёт к себе, как уходила в последние дни от любого разговора о Викторе. Но Карла спустилась обратно, встала напротив, и в серых глазах у неё зажглось что-то упрямое, явно от отца.

— У Генри вообще ничего нет, мама. Ни своего дела, ни своей цели. Он живёт на деньги семьи и катается по миру, куда прикажет отец и пока ему не скучно.

— А что есть у Виктора? — Симона приподняла бровь. — Крошечная доля в компании, которой управляет не он, и подростковый бунт против собственного отца. Тебе двадцать два, ему девятнадцать. Мальчики взрослеют позже, это знает любая мать. Ты готова ждать, пока он перебесится? Год, три, пять?

— Он не бесится.

— Что у него есть, кроме врагов? — продолжила Симона, не повышая голоса. — Он заводит их быстрее, чем друзей. Перес, Баргас, Мачадо, газеты, половина Гранатовой улицы, если верить слухам. Вокруг него стреляют, Карла. Его людей увозят на скорой. И ты хочешь стоять рядом, когда в следующий раз выстрелят в него?

Карла выдержала её взгляд.

— Если у тебя есть враги, значит, в этой жизни ты за что-то борешься.

Симона устало вздохнула и покачала головой. Красивые фразы о борьбе она слышала ещё в юности, от молодых людей, которые потом проигрывали семейные состояния за карточным столом или сгорали на скачках.

— Книжная мудрость от давно умерших людей тебе не поможет, милая.

— Это сказал папа.

Симона открыла рот и закрыла. Габриэль действительно мог так сказать, и, что хуже всего, наверняка говорил это дочери в каком-нибудь из их долгих разговоров у камина, куда Симону не звали. Возразить на это, не затронув мужа, было нельзя, а задевать Габриэля перед дочерью она не станет никогда, даже когда он неправ.

В холле повисло молчание, и в эту тишину ворвался звонок у входной двери.

Карла вздрогнула и отпустила перила. Симона мельком взглянула на часы на каминной полке, позволила себе едва заметную улыбку и пошла открывать сама, опередив горничную, которая уже спешила из глубины дома.

Генри стоял на пороге в темном влажном пальто. В каждой руке он держал по букету, завёрнутому в хрустящую бумагу, и улыбался той открытой американской улыбкой, которая поначалу казалась Симоне немного простоватой, а теперь вызывала только тёплое одобрение.

— Сеньора дэ Леон. — Он склонил голову и протянул ей первый букет, тяжёлые кремовые розы с тёмной зеленью. — Простите за поздний визит. Проезжал мимо цветочной лавки и не смог удержаться.

— Генри, какой вы внимательный. — Симона приняла цветы и с удовольствием втянула их тонкий прохладный аромат. — Святая дева Мария, вы промокли, проходите, не стойте на ветру.

Второй букет предназначался Карле. Белые пионы, пышные, явно привезённые издалека, потому что в Валентии в это время года их не найти. Генри протянул их через порог.

— Это тебе. Я помню, что ты говорила про пионы.

Карла взяла цветы и улыбнулась ровно настолько, насколько требовали приличия.

— Спасибо, Генри.

Симона за его спиной сделала большие глаза и чуть заметно кивнула на гостя. Смотри, мол, и улыбайся, вот какой жених. Приехал без звонка, но с цветами, и не на пару минут между встречами, а потому что соскучился.