— Но решать окончательно сегодня не будем, — подытожил Ольмо. — Посмотрим, как начнётся гонка.

Себастьян закрыл ноутбук.

Огонь в камине потрескивал. Чай в моей чашке успел остыть, а я так к нему и не притронулся.

Вот где родилась, эта идея. Не в четверг, когда четверо кивнули над бокалами, а здесь, за месяц до Галереи, в комнате с открытыми окнами. И отец сидел за этим столом, слушал, как Ольмо называет будущих мертвецов «немного», и попросил об одном: не трогать сына.

Что я почувствовал, я разберу потом, когда будет время. Сейчас его не было.

— Первый пакет пришел в прокуратуру, — заговорил Себастьян, будто продолжая давно начатый разговор. — В нем было больше, чем ты видел вчера. Много больше. Несколько месяцев записей, пятеро за столом. Я успел поговорить с людьми, которые знают людей, использовал все доступные связи и даже больше.

— И вы вырезали отца.

Сказал я, чтобы сказать хоть что-то.

Теперь я понимал, кто сделал копии и послал их в СМИ.

— Я вырезал всё, где было пятое кресло. — Он поставил чашку. — Ты ведь заметил его вчера?

— Заметил.

— Я так и думал.

Он откинулся в кресле и сложил руки на животе. Смотрел он на меня спокойно, почти по-отечески.

Я молчал и считал, как привык считать всю свою прошлую и нынешнюю жизнь.

Выйди запись целиком, на площади перед Эмеральд-Тауэр вчера горела бы не одна газета. Рядом с «Эвенто» горела бы «Периодика». Фамилия дэ Фуэго стояла бы в одном ряду с Ольмо и Аурелио, и никакие мои пять миллионов в фонд, никакая страница помощи этого бы не перевесили. Сын человека, который сидел за столом, где рождалась бомба. Компания этого сына, которую газеты месяц называли рассадником. Лента сложила бы два и два за пять минут, и на этот раз была бы почти права. Виду бы не закрыли. Её просто перестали бы открывать.

А вместо этого за одну ночь с доски исчезли четыре фигуры. Мои враги и его враги, и для каждого из нас это были одни и те же люди. Родригез сошёл с дистанции под свист и помидоры. Вида из подозреваемой превратилась в единственное место, где город искал своих живых, и выросла за сутки на полтора миллиона человек. Моё имя осталось чистым, а отцовское цело.

И всё это одним жестом. Тем, чего не опубликовали.

Таможню я ему ещё не оплатил. «Соразмерная услуга, когда придёт время», он сам так сказал, и время это пока не пришло. А теперь поверх того долга лёг новый, такого размера, что старый на его фоне выглядел мелочью из кармана. За спасённую фамилию не расплатишься ни деньгами, ни голосами, ни рекламой в ленте. Такие долги возвращают всю жизнь, частями, и каждую часть назначает тот, кому должен.

Человеку, у которого через неделю, скорее всего, будет вся страна.

— Я не хочу, чтобы ты думал, будто я выставляю тебе счёт, — произнёс Себастьян, словно прочитав мои мысли. — Твой отец сделал глупость, Виктор. Большую глупость. Но он просил за сына, и это я могу понять. У меня тоже есть семья.

Он выдвинул ящик столика, достал маленькую флешку в чёрном пластиковом корпусе и положил её передо мной, рядом с остывшей чашкой.

— Здесь всё, что было в пакетах. Целиком. Копий больше нет.

Я посмотрел на флешку.

Потом на пластырь на сгибе его локтя. Потом на ноутбук, в котором минуту назад Ольмо рассказывал про иностранные деньги, а сенатор пил чай и даже не моргнул.

Копий больше нет.

Я ему не поверил.

Я улыбнулся, взял флешку и убрал её во внутренний карман пиджака. Пластик был тёплым, будто её долго держали в руке.

— Спасибо, Себастьян. Я этого не забуду.

— Я знаю, — мягко ответил он и улыбнулся в ответ.

Мы сидели друг напротив друга у камина, в тёплом кабинете, пахнущем дымом и лимоном, и улыбались, как старые друзья. В его улыбке не было ни капли искренности. В моей, наверное, тоже. И, судя по тому, как он смотрел на меня поверх очков, мы оба прекрасно это понимали.

— Допивай чай, — посоветовал дэ Гарро. — Нерея обидится, если ты оставишь.

Я допил. Чай был холодным и горьким.

Хавьер ждал у машины, привалившись к капоту здоровым плечом. Увидев моё лицо, он молча открыл заднюю дверь и только на выезде из ворот спросил:

— Плохие новости?

Я не ответил.

— Домой? — спросил он, когда особняк дэ Гарро скрылся за поворотом.

Флешка лежала во внутреннем кармане пиджака. Маленькая, лёгкая, и всё равно я чувствовал её всю дорогу, как чувствуют камешек в ботинке.

Пора было поговорить с Тайроном, выяснить все.

— В поместье. К отцу.

Хавьер посмотрел на меня в зеркало, ничего не ответил и перестроился в левый ряд.

Серпантин к верхнему городу был пуст. Воскресенье, второй день после Галереи, и вся Фавора сидела по домам у телевизоров. За кованой оградой поместья мокли платаны, фонтан в центре двора лениво гонял воду.

Мать вышла на крыльцо раньше, чем Хавьер заглушил мотор. Спустилась по ступеням торопливо, совсем не так, как спускаются хозяйки таких домов, поцеловала меня в щёку и обняла. Крепко и долго, обеими руками. От неё пахло лавандой и, совсем чуть-чуть, валериановыми каплями.

— Он у себя в кабинете, — произнесла она наконец, отстранившись.

Сказала она это так, будто знала, зачем я приехал. В глазах у неё стоял вопрос, но задавать его она не стала, а я не стал отвечать.

В холле было тихо. У стены стояли маленькие резиновые сапоги, заляпанные садовой глиной, Лурье, видимо, опять гостил у деда с бабушкой. Где-то в глубине дома бормотал телевизор с убавленным звуком.

Я поднялся на второй этаж. Дверь кабинета была приоткрыта, и из-за неё доносились голоса.

— … если в понедельник откроются с минусом, «Периодика» должна выйти раньше всех, — говорил Джозеф. — С цифрами, с комментариями, с…

— Выйдет, — оборвал его отец.

Я толкнул дверь, и оба замолчали.

Тайрон сидел за столом, гладко выбритый, в свежей рубашке, только глаза выдавали, что последние двое суток он почти не спал. Джозеф устроился в кресле напротив, с папкой на коленях и ослабленным галстуком. На стене висел телевизор, показывающий новости: двери башни «Иберкома», заколоченные фанерой, и бегущая строка о закрытии «Эвенто».

— Могу зайти попозже, — вежливо предложил я.

— Нет, можешь остаться, — отец отложил ручку. — Мы закончили.

— Появился наконец-то, — бросил Джозеф, не поднимая головы от папки.

Сказал он это с таким презрением, будто я опоздал на семейный обед лет на десять.

— Слышу слишком много яда в твоих словах, братец. — Я цокнул языком и прислонился плечом к дверному косяку. — А ведь и не скажешь, что ты пьян. Сколько пальцев я показываю?

Я выставил три пальца. Джозеф скривился, как от лимона.

— Говори, зачем пожаловал, и не трать наше время, — процедил он. — Сейчас слишком много задач, чтобы слушать твои шутки.

Я не ответил ему и посмотрел на отца.

— Нам нужно поговорить. Ты знаешь о чём.

Тайрон выдержал мой взгляд. Он всё понял, я видел это по тому, как едва заметно потемнели его глаза. Но вместо ответа отец только сжал челюсть и чуть приподнял подбородок. Эту манеру я знал с первого дня в этом мире, и десять минут назад видел её на зернистой записи, в кресле у окна.

— Я действовал в интересах семьи, — произнёс он, не обращая внимания на то, что в кабинете был Джозеф.

Произнёс спокойно и твёрдо, без малейшей тени сомнения. Он действительно в это верил. Сидел за столом, где рождались планы теракта, слушал, как Ольмо называет будущих мертвецов словом «немного», и голос поднял только один раз, за сына. И до сих пор считал, что поступил правильно.

Знает ли он, кому обязан тем, что сегодня не стоит рядом с Ольмо и Марио перед камерами? Судя по лицу, не знал. И я не собирался ему говорить.

— Ты хотел навредить мне.

— Прошёл бы год, два, и ты бы понял, что это решение оправдано. — Тайрон нахмурился. — Или скажешь, что не так?

— Не так. — Я оттолкнулся от косяка и шагнул в кабинет. — Разрушить Виду, всё, над чем я работал. Сделай ты это, и мы бы сейчас не разговаривали. Ты предал меня. Но ещё есть шанс всё вернуть. Я пришёл говорить, сделал то, что ты давно должен был сделать сам.