Он посмотрел на Яну. Та сникла, уставившись на свои колени.

— И да, — добавил Антон ещё жёстче, — я не хочу, чтобы она думала, что это норма: вываливаться на улицу в любой тряпке.

— Яна, — Алёна опустилась на корточки, — иди в комнату, я дам тебе другие колготки и юбку. Папа хочет, чтобы ты переоделась.

Она попыталась улыбнуться дочери.

— Мы с тобой сейчас будем модницами, хорошо?

Яна молча кивнула и ушла. Дверь в её комнату закрылась чуть громче, чем нужно. Алёна выпрямилась, посмотрела на Антона.

— Ты доволен?

— Я хочу, чтобы ты думала на шаг вперёд, — огрызнулся он. — Чтобы не приходилось в последний момент переодевать ребёнка из балагана в человека. Это… элементарно.

— Элементарно — это заранее прийти домой и помочь, —огрызнулась она. — Но это, видимо, не про тебя.

Он закатил глаза:

— Опять пошло. В чём помочь? В том, что ты не можешь организовать работу горничной и няни? Выполнять элементарные дела по дому? Я же тебя не прошу бизнесом рулить. Домом рулить, может быть, начнёшь хоть немного, чтобы было всё так, как положено. Мне кажется, это просто, с учетом тех сумм, которые я на вас трачу. И я сказал про вид ребёнка, а ты переводишь на философию.

— Потому что за юбкой всегда что‑то ещё, — отрезала она. — Ты не про цвета говоришь, Антон. Ты говоришь: «Ты опять всё делаешь не так». И сейчас ты именно это всё мне и сказал.

Она выдохнула.

— Ладно. Пошли. Дети уже вспотели тут.

Они всё‑таки вышли. На площадке было людно. Суббота, погода тёплая, по меркам апреля, и родители высыпали наружу вместе с детьми. Те бегали по горкам, кричали, возились с игрушками. Взрослые стояли кучками.

Алёна разговаривала с кем‑то из местных мам, улыбалась, кивала. Довольная Яна крутилась на качелях в своих правильных, по мнению отца, колготках. Матвей сначала носился по площадке, потом дёрнул Алёну за рукав:

— Я пить хочу.

Та растерянно огляделась.

— Чёрт, — прошептала. — Я забыла бутылку.

Порылась в сумке ещё раз, как будто от этого бутылка могла появиться. Антон смотрел на всё это со стороны, и внутри него поднималась знакомая волна: не из‑за воды как таковой, а из‑за ощущения, что жена вечно забывает элементарное. Сначала одежда, теперь вода. Потом будут перчатки, завтра — документы.

— Конечно, — тихо процедил он. — Вода — это ж неважно. Главное — колготки.

Алёна обернулась:

—Ты можешь просто… не орать?

— Я не ору, — Антон едва сдержался. — Я задаю себе один вопрос: как можно выйти с двумя детьми на площадку и не взять с собой воды? Это же… базовый уровень. Ты же не первый день мать.

Его голос всё‑таки поднялся на полтона. Пара мам обернулась. Кто‑то сделал вид, что не слышит, но уже слушал.

Алёна поджала губы.

— Могу пойти сама, — сказала она. — Если ты постоишь здесь с ними и не будешь читать мне лекции при людях.

— Конечно, — усмехнулся Антон. — Я постою. А ты ещё что‑нибудь забудь по дороге. Может, и обратно не вернёшься.

Она посмотрела на него так, что, если бы взглядом можно было убивать, муж упал бы в эту песочницу прямо сейчас.

— Знаешь что, — тихо произнесла Алёна. — Если тебе так стыдно со мной и с моими «элементарными вещами», можешь вообще не ходить с нами. Сиди в своём идеальном мире с идеальными колготками.

— Отличная идея, — отрезал Антон, развернулся и пошёл к выходу с площадки. Внутри всё кипело. Он сам себе казался одновременно правым и отвратительным. Плохое сочетание.

В машине было душно, хотя Антон не успел ещё её прогреть. Он сел, захлопнул дверь, пару секунд просто сидел, сжимая руль. «Опять, — мелькнула мысль. — Опять она жертва. Опять я мудак. И всё по кругу».

Включил зажигание, но не тронулся. Достал телефон. Пальцы сами потянулись к контактам. Остановились на одном: «Мама». Нажал.

— Сынок, — голос Тамары Николаевны был сухой, но в нём сквозила та особая интонация, от которой Антон всегда одновременно расслаблялся и напрягался. — Ты где? Живой?

— Живой, — ответил он. — В посёлке. На площадке. Точнее, уже в машине.

— Опять скандал? — без прелюдий.

Он усмехнулся:

— Ты как будто подглядываешь.

— Я тебя знаю, — сказала она. — И её тоже. Что на этот раз?

Он коротко пересказал: стейк, посуда, крики, уход, сегодня — наряд Яны, вода, площадка. Опустил только свой внутренний мат.

Тамара Петровна выслушала молча. Слышно было, как она что‑то наливает в бокал. Он почти видел, как мама сидит в своей московской квартире: волосы собраны, на столе ноутбук с открытым сайтом авиакомпании, где она вечно выбирает билеты в Италию.

— Я тебя предупреждала, — спокойно сказала она, выслушав сына. — Помнишь? Ещё когда ты привёл её ко мне первый раз. Я тогда сказала, что девочка хорошая, но… не твой уровень.

Она сделала паузу.

— У неё нет тонкости. Ни вкуса, ни манер. Она может быть неплохой матерью, но жена тебе нужна другая. Ты хотел дом, семью — я понимаю. Но ты же всегда был… особенный.

Слово «особенный» в маминых устах было как наркотик. Он ненавидел и ждал его с детства.

— Мам, сейчас не про уровень, — Антон попытался возразить. — Сейчас…

— Всегда про уровень, — перебила она мягко и вздохнула. — Ты посмотри на то, как она одевает детей, как говорит на людях. Это всё мелочи, но из них складывается картинка. Тебя видят с ней — и судят по ней. Тебе это надо?

Он сжал зубы. В памяти всплыло: «Мы живём не в бараке», «Я стесняюсь, что у моей жены нет вкуса». Он сам уже говорил то, что сейчас слышал от неё.

— Ты сам выбрал, — продолжала Тамара Петровна. — Я не вмешивалась. Хотя могла бы. Ты настоял. «Я люблю, я знаю». Вот и пожинаешь.

Затем немного смягчилась:

— Но, сыночек, это не значит, что теперь ты обязан всю жизнь тащить это на себе. Ты сделал всё, что мог. Ты даёшь ей дом, деньги, статус. А она даже детям воду на площадку взять не может. Это… показатель.

Антон молчал. Потому что спорить было сложно. Потому что мама говорила то, что он сам себе уже говорил, только другими словами.

— Что мне делать? — спросил он вдруг. Слово «мама» застряло в горле.

На той стороне повисла короткая пауза.

— Если хочешь мой совет, — медленно произнесла Тамара Петровна, — тебе нужно перестать играть в спасателя. Ты же у меня умный, я знаю, что ты со всем справляешься и без моих советов.

И добавила тихо, почти ласково:

— Ты заслуживаешь нормальной жизни, сынок. Не войны.

«Ты заслуживаешь», — эхом отозвалось в голове.

«Они тоже когда‑то швыряли тарелки…» — добавилось сверху.

«Есть ещё один вариант…» — долетело от Артёма.

Он кивнул, хотя его кивка никто не видел.

— Ладно, — сказал Антон. — Спасибо тебе, мам.

Отключился. Несколько секунд сидел с телефоном в руке. Потом сунул руку в карман джинсов. Бумажка шуршала как живая. Он достал её, развернул. Цифры смотрели на него спокойно, как будто в них не было ничего особенного.

«Человек, который этим всем рулит», — всплыло из вчерашнего разговора.

В голове мелькнуло: «Может, выбросить? Жить как жил. Терпеть, орать, спать в Москве, таскать детей по воскресеньям». Пальцы сами нажали на «Добавить в контакты». Набрал: «Злата». Сохранил. Нажал на зелёный значок вызова.

Гудок. Один. Второй. Третий.

— Алло, — женский голос был удивительно спокойным. Никакого вопроса «кто это?» — как будто телефонная собеседница всегда знала, кто ей звонит.

Антон сглотнул.

— Здравствуйте, — сказал он. — Меня зовут Антон. Мне рекомендовали к вам обратиться.

— Добрый день, Антон, — ответил ровный и мелодичный голос. — Я слушаю.

Глава 7

Если бы Антона спросили, о чём он только что говорил со Златой, он бы не смог повторить. Вернее, просто не помнил. Он положил трубку и только тогда понял, что разговаривал почти полчаса, но вот о чём… Антон потёр лоб пытаясь вспомнить, что рассказывал. Такого раньше никогда не было: он всегда чётко дозировал информацию и знал, кому и что можно говорить, даже психологу. А тут…