Антон стиснул пальцы до побеления костяшек в попытке сдержать себя. Старался как мог молчать, но это давалось с трудом — слова рвались наружу, как пар из перегретого котла. В голове мелькнуло: «Почему я всегда должен быть тем, кто сдерживается? Почему я — мишень?»

— Когда ты последний раз просто был дома? — выкрикнула Алёна, и её голос отдался эхом в пустой кухне. — Не с телефоном, не с ноутбуком, не с новостью о том, что «опять задержусь». Ты видишь детей? Ты знаешь, что у Яны появился страх темноты? Почему? Потому что она рассказывает сказки сама себе. Потому что отец, который обещал читать на ночь, всегда где‑то там, на встречах!

Её голос сорвался на последних словах, и в этой дрожи он поймал что‑то уязвимое — но тут же отогнал эту мысль. «Нет, — твердил Антон себе. — Это очередная ловушка. Она всегда так: сначала ранит, а потом показывает слабость, чтобы я почувствовал вину».

— Не манипулируй детьми, — он сделал шаг вперёд, а внутри уже кипела злость. — Это низко.

Почему всегда нужно бить ниже пояса? Пускай и словами. В груди всё сжалось — будто кто‑то сдавил сердце ледяными пальцами. Антон попытался найти в себе сочувствие, но нашёл только раздражение.

— Низко? — она рассмеялась, коротко, почти беззвучно, но в этом смехе не было веселья, только горечь. — Низко — это когда ты ставишь меня в положение просительницы. Я должна быть благодарна за то, что ты иногда вспоминаешь их имена.

Антон почувствовалу, как внутри что‑то рвётся. Фразы, которые он никогда не осмелился бы подумать вслух, выталкивали злость, искажая сознание. «Как она может так говорить? — мелькнуло в голове. — Я же всё для них делаю!» Но где‑то на краю сознания шептал другой голос: «А достаточно ли этого? Может, им нужно не столько то, что ты даёшь, сколько ты сам?»

— Ты знала, за кого выходила, — бросил он резко, почти выплюнул слова. — Ты хотела успешного, сильного, амбициозного. Вот, получи. Успешные мужчины не сидят дома, уткнувшись в мультики.

— Успешные мужчины хотя бы видят, что у их жены нет ресурса, — зашипела Алёна, и в её глазах вспыхнуло что‑то опасное. — Что она одна тянет троих. Да, троих, Антон. Ты вёл себя как третий ребёнок последние два года.

На мгновение воцарилась тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов где‑то в глубине дома. Антон чувствовал, как кровь стучит в висках. В груди — смесь ярости и растерянности. «Как она смеет? — думал он. — Я пашу как проклятый, чтобы они ни в чём не нуждались!» Но тут же поймал себя на мысли: «А что, если она права? Что, если я действительно забыл, что семья — это не только деньги?»

— Если тебе так плохо, — он почти не понимал, что говорит, слова вырывались сами собой, — никто не держит. Вон дверь. От тебя толку всё равно никакого. Жена никудышная, хозяйка тоже.

Алёна замерла. На секунду в её глазах мелькнуло что‑то, очень похожее на облегчение — будто она ждала этих слов. А потом — что‑то другое: холодная решимость, словно жена приняла какое‑то важное решение.

— Развод, — повторила она твёрдо. — Хорошо. Я подумаю. Только давай честно: ты правда веришь, что сможешь жить один? Сам с собой?

Антон почувствовал, как его бросило в жар. Это уже не разговор, это обстрел по больному. «Смогу, — убеждал себя. — Я сильный, я справлюсь». Но где‑то внутри шевелился страх — тихий, противный, будто холодный червяк. А если нет? Что, если без неё он просто рассыплется?

— Я устал, — выдавил он и в это «устал» вложил всю тяжесть последних лет. — Я устал от скандалов, от претензий, от того, что ты превращаешь любую мелочь в трагедию. Я прихожу домой — и вместо дома у меня фронт. Я… — Антон сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Я просто хочу тишины.

— Тишины, — тихо повторила Алёна, и в её голосе звучала горькая ирония. — Тогда, наверное, тебе пора в отель.

— Знаешь что, — он рывком достал чемодан из шкафа, начинал беспорядочно комкать носки, трусы, футболки, небрежно бросил рубашки. Движения были резкие, нервные, будто хотел поскорее разорвать эту связь. «Вот и всё, — подумал Антон. — Наконец‑то свобода». Но в глубине души понимал: это не свобода, а бегство. Бегство от проблем, от ответственности, от самого себя.

В этот момент в дверях появилась Яна — босая, в розовой пижаме с зайцами. Губы поджаты, глаза огромные, полные непонимания и страха. Она выглядела такой маленькой и беззащитной, что у Антона перехватило дыхание.

— Папа, — сказала она тихо, и в этом голосе столько боли, что ему захотелось броситься к ней, обнять, успокоить. — Ты куда?

Сердце пропустило удар. Антон смотрел в её глаза — такие же, как у него, — и чувствовал, как вся злость рассыпается в прах. «Что я делаю? — мелькнуло в голове мысль. — Это же моя дочь. Она не виновата в наших ссорах». Но взгляд Алёны, холодный и отстранённый, остановил его.

— Я ненадолго, Яночка, — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, неестественной. — Мне нужно… по делам.

— В ночь? — спросила она серьёзно, как взрослая, и эта взрослость в детском голосе ранила сильнее любых упрёков.

Он отвернулся, не в силах выдержать этот взгляд. «Я не могу ей объяснить, — подумал он. — Она не поймёт. Да и я сам не понимаю, что творю».

— Ложись спать, — строго сказала Алёна дочери. — Папа занят. У него бизнес.

Антон хлопнул дверью так, что задрожало стекло в раме. Звук отдался эхом в опустевшем доме, словно ставя точку в чём‑то важном.

В машине было не холодно, но руки тряслись — от адреналина, от сдержанного крика, от осознания, что он опять сделал всё не так. Антон включил зажигание, но не тронулся сразу. Сидел, уставившись в тёмные улицы посёлка: одинаковые дома, одинаковые заборы, ни одного живого окна. Всё такое правильное, аккуратное — и такое безжизненное.

«Я просто хочу тишины», — вспомнил Антон собственные слова и горько усмехнулся. В машине тише, чем дома. Но это не та тишина. Это тишина пустоты, одиночества, а не покоя. Он закрыл глаза и увидел лицо Яны — её взгляд, полный боли и недоумения. «Что я наделал?» — эта мысль обожгла, как раскалённый уголь.

Телефон завибрировал. На экране — сообщение от Алёны: «Не забудь, что у тебя есть дети. И что тебе есть что терять».

Внутри всё сжалось. Пальцы непроизвольно сдавили руль. «Сука. Какая же ты сука, — пронеслось в голове. — Это тебе есть что терять. Забыла уже, как рыдала, чтобы я не сделал так же, как Влад, чтобы не лишил всех прав… Неблагодарная, ничего не помнит. Я же всё дал. Дом, детей, поездки, курорты, шмотки. Неужели нельзя просто не выносить мне вечером мозг?»

Но где‑то глубоко внутри, за стеной злости, зашевелилась уже другая мысль: «А правда ли всё дал?» Или главное то, чего не дал: времени, внимания, тепла? Антон смотрел на свои дрожащие руки и понимал: он не просто уехал из дома. Он сбежал от самого себя. И этот побег, кажется, только усугубил всё. Может, надо попробовать поговорить? Но как разговаривать, если она не слушает? Почему Алёна его не слышит?

Мысли неслись с бешеной скоростью, захватывая всё больше. Антон смахнул уведомление и запустил двигатель. Музыка включилась слишком громко, и он тут же убавил звук.

«Может, правда лучше развестись? — мелькнула мысль. — Поделим всё пополам, алименты, расписание встреч с детьми. Я буду приезжать по воскресеньям, как нормальные отцы. И тишина».

Но за этой мыслью — другая, с визгом тормозов в голове. Бизнес. Дом и часть компаний, записанные когда-то на неё. Тогда он и представить не мог, что их идеальные отношения превратятся в ад. А если она специально провоцирует его, чтобы подал на развод и лишился всего, что создал?

От этой мысли в животе всё свело.

«Хрен тебе. Не на того напала. Я и раньше подстраховывался, а сейчас — тем более. Постараюсь собрать всё, чтобы тебе фиг что досталось. Будешь официальные алименты с моих ста тысяч получать — и ни в чём себе не отказывай. Посмотрим, как ты потом будешь петь про своё рабство. Рабыня, блин… всем бы такое рабство».

Он с силой вдавил педаль газа и, выехав со двора, нажал кнопку на пульте — автоматические ворота медленно сомкнулись за спиной.