— Конечно, — отвечаю я без колебаний.

Тишина растягивается между нами. Я чувствую его сосновый запах, слышу ровное дыхание. Я думаю, что готова ко всему, что он скажет дальше, когда он бормочет:

— Я не позволю этого.

Я фыркаю.

— Не тебе решать.

— Посмотрим. — Он смотрит в потолок. — Какими были твои родители? Я имею в виду дома.

Смена темы застает меня врасплох, но чистое горе, которое она приносит, почти как облегчение. Я откидываюсь на кровать, подсознательно повторяя позу Гриффона.

— Папа был книжным червем, как и Джонас. Они проводили много времени, читая у огня. И он любил насекомых, соседи звали его, когда нужно было поймать и выпустить паука. — Я подозреваю, что он был из Дома Фермеров-Инсектицидов, но, конечно, мы об этом никогда не говорили. — А мама? Она была особенной, как ты знаешь. Гений в растениях и зельях, и целитель с самыми нежными руками.

— Как и ты, — его голос звучит задумчиво.

— Полагаю, что да. — Интересно, почему у меня кожа горит? — Только лучше, я думаю. По крайней мере, лучше ладила с людьми.

Яркое воспоминание всплывает в памяти. Оно заставляет меня улыбнуться.

— Папа однажды устроил для нее вечеринку, — говорю я. — У нее была тяжелая неделя. По долине гулял респираторный вирус, и мама была единственной, кто мог успокоить больных младенцев. Она спала в среднем по два-три часа в сутки, поэтому папа решил, что мы покажем ей, как она нам дорога. И не только мы, из Дома Аптекарей, но и сельчане тоже. — Я поправляю положение на кровати. — Он испек её любимые лавандовые кексы, пригласил всех, кто был свободен, и мы спрятались в гостиной. Когда мама вошла в дверь, мы все выскочили и закричали: «Сюрприз!». Кроме Джонаса. Нам было всего по пять лет, и у него тогда был дефект речи. Он прокричал: «Пёр-приз!».

Я провожу пальцем по шву простыни, вспоминая своего близнеца маленьким мальчиком и пытаясь удержать сердце в целости с помощью надежды и слез, когда вспоминаю нечто шокирующее. Ярек был там. На той вечеринке. Я думала, он никогда не заходил к нам, кроме того случая, о котором упоминал. Но я ошибалась.

— Как ты думаешь, наши родители когда-нибудь дружили? — спрашиваю я.

Гриффон выдыхает носом.

— Ты знаешь, что мой отец любил твою мать. Он этого не скрывал.

Вот только я этого не знала. Не знала до вчерашнего дня, пока он сам не сказал.

— Он был на мамином сюрприз-празднике. — Еще одна мысль приходит мне в голову: мой отец умер через несколько дней после этого.

— Похоже на правду, — говорит Грифон.

Мы молчим некоторое время.

— Что было не так с тем мясом сегодня вечером? — спрашиваю я, надеясь продолжить один из наших самых долгих разговоров с детства.

— Не узнал его. — Он прочищает горло. — Оно не было похоже ни на одно существо, которое я знаю внутри Стены.

— И ты бы знал, — говорю я, повторяя то, что он сказал мне на тренировке Стражей, — потому что ты сотни раз исходил каждый дюйм Долины во время охоты на бекасов. — У меня внутри всё обрывается, когда до меня наконец доходит, что он имел в виду на самом деле. То, что я отказывалась слышать, но не могу больше отрицать. Я медленно сажусь, пульс бешено колотится в венах.

— Ага, — говорит он, его мысли явно блуждают. — Знал бы.

— И внутри Стены нет крупных, опасных существ, — говорю я.

Его ответ звучит медленнее, слово тянется.

— Даааа.

— Кроме того, что убило моего отца.

Ответа нет. Время останавливается.

— Гриффон? — Всё еще ничего, хотя сердце колотится так громко, что трудно что-либо услышать. Мой голос звучит тонко, когда он наконец вырывается. — Ярек убил моего папу?

Я смотрю на него и вижу, как он перестает дышать. Пустота ползет под кожей.

— Я не знаю, — отвечает Гриффон, но он лжет нам обоим. — У моего отца бывает вспыльчивый характер, но я не хочу верить, что он убийца.

Я думаю о своем добром папе. Лечил всех, не причинял вреда никому. А потом о Яреке, угрюмом и злом, ненавидящем свою жену и сына. Как тьма могла оказаться сильнее света?

— Роуз? — говорит он мягко.

— Что? — я вытираю глаза.

— Я не позволю ему причинить тебе вред.

Он пытается отвлечь меня? От вероятности, что его отец убил моего?

— Слишком поздно.

Мне больше не хочется разговаривать, но мне нужно кое-что, что может дать только Грифон. Моя цель — остановить Ярека и вернуть брата, но я не дура. Если мне удастся взобраться на Стену, я знаю, что шансы на возвращение близки к нулю.

Я проглатываю эмоции, стараясь говорить спокойно.

— Но ты можешь обещать мне кое-что? Позаботишься о бабушке, если со мной что-то случится? Ты был так добр к ней сегодня вечером, так что… ты проследишь, чтобы никто её не обидел?

Его ответ звучит напряженно.

— Это мой долг как Стража.

Я пережевываю и проглатываю боль от мысли, что оставлю её.

— Но ты обещаешь?

Пауза. Затем:

— Обещаю.

— Спасибо, Гриффон.

— Ничего не случится ни с тобой, ни с ней, пока я жив, Роуз. Клянусь. — Я слышу, как он поворачивается на другой бок. — А теперь попытайся поспать.

Долгое время я не могу уснуть.

Глава 45

Следующий день выдался облачным, к моему разочарованию. Я готовлю завтрак, пока Гриффон убирает последствия вчерашнего вечернего собрания. Мы работаем в усталом молчании. Как только мои утренние дела закончены, я спешу в коттедж Хранителей Записей, входя через библиотеку, как и в прошлый раз.

На этот раз я остаюсь наедине с книгами. Я проверяю массивную дверь, ведущую в хранилище, заранее зная, что она будет заперта. Я уже подумываю о том, чтобы просто вырубить Марину и забрать ключ, как только увижу её, но тут слышу шмыганье носом, доносящееся из жилых помещений. Это похоже на плач.

— Привет? — неуверенно говорю я. Звук прекращается, но никто не отвечает. Если это Марина, мне глубоко плевать, что она плачет. Разве что она ранена. Как бы я её ни презирала, я не могу оставить раненого жителя без присмотра. — Всё в порядке?

Мне отвечают грохотом из кухни Сейнгалтов. Я бросаюсь туда.

Дэвид стоит на коленях, пытаясь собрать вещи, рассыпанные по полу. Я приседаю, чтобы помочь ему, и только тогда вижу, что это: ярко окрашенные упаковки из «Запределья». Металлические цилиндры с этикетками «Куриный суп с лапшой», «Запеченные бобы» и нечто под названием «Водяные орехи». Это же еда!

Глаза Дэвида красные, его тонкие усы блестят от влаги. Неужели он плакал?

— Пожалуйста, — говорит он. — Не рассказывай никому. Я могу всё объяснить.

— Я уже знаю о секретной комнате, которую вы нашли в подвале, — мое лицо искажает гримаса отвращения. — И о награде из «Времен До» внутри неё.

— Я понимаю, — говорит он, заметив мое выражение. Он встает, поднимая цилиндры и складывая их в открытый шкаф, из которого они, должно быть, выпали. — Я сам себя презираю. Это происходит так медленно, что поначалу даже не замечаешь. Дюйм за дюймом ты привыкаешь получать чуть больше, чем остальные. Через какое-то время твой мозг проворачивает ловкий трюк и внушает тебе, что ты это заслужил, хотя ты не делаешь ничего иного или лучшего, чем все остальные вокруг. — Он пожимает плечами. — Как только ты убеждаешь себя, что это по праву твое, ты будешь бороться за то, чтобы это сохранить.

У меня во рту пересохло.

— В Долине люди голодают.

Дэвид кивает, стоя лицом к шкафу, и продолжает складывать вещи. Цвета контейнеров шокируют меня. Красно-белый суп, золотистая каемка на бобах, ярко-синий цвет чего-то под названием «SPAM». Когда всё сложено обратно в шкаф, он закрывает его и поворачивается ко мне.

— Я не всегда был таким, — говорит он. — Слабым, я имею в виду. — Он бросает на меня грустную улыбку. — Когда Джоан была жива, мы уравновешивали друг друга. Тогда всё было лучше.

Он заигрывает с ересью, намекая, что её Сбор был чем-то меньшим, чем честь, но мне уже давно на это наплевать.