Глаза Мизии сужаются.

— Я спросила, какая часть твоего нового свадебного платья тебе нравится больше всего?

— Оно не закончено. — Стоит больших усилий не посмотреть на Оскара.

— Но, должно быть, оно почти готово, — бормочет Марина. — Свадьба уже не за горами.

— Если только ты не солгал нам, Оскар, — говорит Мизия, — о своей способности закончить его вовремя.

Комната внезапно, необъяснимо пульсирует гневом. Мизия встает, в её руке появляется обнаженный кинжал. Я вскакиваю, бросаясь, чтобы вклиниться между ней и Оскаром. Гриффон оказывается на ногах почти так же быстро.

— Вышивка бисером! — вставляю я. — Я обожаю вышивку бисером. Она намного красивее моей собственной.

Мизия тяжело дышит. Она так близко, что я чувствую запах мяса и кислого напитка из её рта. Краем глаза вижу, как Гриффон делает шаг ближе.

— Оскар проделал прекрасную работу, — говорю я мягко. Свет отражается от ножа в её руке. — Он закончит всё в самый раз.

Мизия моргает. Её взгляд фокусируется. Как будто она возвращается в реальность, делает длинный глоток из своего бокала, прежде чем снова опуститься на стул. Воздух выходит из моих легких. Когда Гриффон встает рядом со мной, вижу, что его рука лежит на его собственном клинке.

— Итак, на чем мы остановились? — спрашивает Ярек, как будто всей этой сцены не было.

— Ты говорил о Доме Аптекарей, когда мы поняли, что Роуз не слушала, — глаза Марины блестят от злобы. — Ты говорил, что хотел бы, чтобы в пятницу у них было особое почетное место.

— Ах да. Лиллиан, что ты об этом думаешь?

Мы все переводим внимание на бабушку, которая ссутулилась на своем стуле, прижав подбородок к груди.

— Бабушка! — Я спешу к ней, но Гриффон оказывается там первым. Он осторожно касается её шеи, а затем прижимает ухо к её голове.

— Она спит, — говорит он. И обращается к отцу. — Вам не следовало приказывать ей приходить сегодня вечером.

Меня словно ударили. Он приказал ей прийти? Как будто моя бабушка была Стражем на тренировке?

Ярек поднимает бровь в предупреждении.

— Кажется, я тебя не расслышал. Не хочешь повторить?

Гриффон качает головой.

— Нет. Что я хочу сделать, так это помочь Лиллиан добраться домой. — Мы все наблюдаем, как он осторожно берет бабушку на руки.

— Положи её, — рычит Ярек, — чтобы она могла извиниться за то, что заснула за столом, и присоединиться к нашему разговору.

Я никогда не видела, чтобы Гриффон открыто бросал вызов отцу. Он замирает на мгновение. Я жду, что он съежится, выполнит свой долг перед Яреком, как всегда делал. Вместо этого он несет бабушку прямо ко мне.

— Хочешь пожелать ей спокойной ночи?

Я всё еще в шоке, поэтому мне требуется секунда, чтобы осознать невероятную доброту, которую он предлагает — шанс проверить пульс и дыхание бабушки, прежде чем он унесет её домой. Он должен понимать, что я не успокоюсь, пока не сделаю этого. Я бешено моргаю, отказываясь плакать. Целую бабушку в щеку. Её дыхание ровное. Касаюсь шеи, с облегчением отмечая, что пульс слабый, но нормальный.

— Спасибо, — говорю я, только для его ушей.

Наблюдая, как он уносит её за дверь, я чувствую смирение от внезапного озарения.

Джонас никак не мог вырваться от Гриффона до своего Сбора, как я думала раньше. Мой брат всегда был худощавым — целитель, а не боец. Гриффон неоднократно доказывал на деревенских показательных выступлениях, что он один из самых сильных Стражей в Долине.

Он намеренно отпустил моего брата, чтобы мы могли попрощаться.

Глава 44

Я говорю, что плохо себя чувствую, и сразу же иду спать. Меньше всего мне хочется провести еще хоть секунду в этой компании. Мне стыдно, что я бросила Оскара, но недостаточно, чтобы остаться. Я как-нибудь заглажу свою вину перед ним.

Как только я добираюсь до спальни Гриффона, я достаю дневник мамы — скорее ради утешения, чем для чего-то еще. Он лежит точно там, где я его оставила, спрятанный под матрасом. Я устраиваюсь на полу, прислонившись к кровати, и зажигаю свечу. Свободной рукой я перекатываю в пальцах Счастливого кролика.

Риа подозревает, что грядет нечто грандиозное, и Мизия с Яреком фактически признались, что это произойдет в пятницу, в день моей свадьбы. Связано ли это с гербицидом, которым он отравил промышленный район? И еще кое-что, что не дает мне покоя: почему именно там? Я содрогаюсь, представляя количество жертв, если бы он выбрал колодец, из которого люди действительно любили пить.

Жирная, горячая слеза падает на потертую кожу дневника, и я понимаю, что плачу. Моя мама поняла, что «Векс» — это яд, достаточно давно, чтобы закодировать информацию в своих записях и приготовить пакетики с углем. Так почему же она мне ничего не сказала?

Возможно, она хотела проверить свою теорию, прежде чем раскрыть правду. Это имело бы смысл. Она хотела быть уверенной, прежде чем обвинять Ярека. Были ли у нее догадки, почему он это сделал?

Я шмыгаю носом. Если они у нее были, возможно, они записаны в дневнике.

Я открываю его с самого начала, ища упущенную зацепку, что угодно, что могло бы показаться странным и что я могла не заметить. Мои мысли блуждают, пока я изучаю текст. Несмотря на все подозрения, моя мама все еще следовала старым правилам, тем неписаным законам, которые велят нам помалкивать о вещах, вызывающих у людей дискомфорт. Она воспитала меня так, чтобы я скользила по поверхности, придерживаясь светских бесед. Именно это отрицание на уровне всей деревни позволило всем этим несчастьям и неравенству гнить и расти.

Свеча догорает, пока я листаю страницы, читая и перечитывая их.

Я не нахожу никакой новой информации, как ни стараюсь. Наконец, когда мои глаза становятся слишком тяжелыми для чтения, я закрываю дневник, проводя пальцами по коже. Я засовываю его обратно под матрас и задуваю свечу за мгновение до того, как она погасла бы сама. Ложусь на кровать, пытаясь разгадать головоломку того, с чем мы столкнулись, пока меня не забирает сон.

Меня будит какое-то время спустя шорох снизу.

— Гриффон? — спрашиваю я.

Я слышу вдох рядом с полом и понимаю, что это единственный ответ, который я от него получу, но спустя несколько тактов он шепчет:

— Да?

Я медлю. Но потом, вспомнив, как бережно он нес бабушку домой сегодня вечером, я решаю сделать шаг навстречу.

— Джонас видел что-то в хранилище Хранителей Записей в то утро, когда его Собрали. Он пытался рассказать мне об этом, но я была слишком…

— Слишком занята тем, что тебя заставляли выйти за меня? — его голос звучит устало. И не просто устало, а изможденно.

— Что-то вроде того, — говорю я, потому что это достаточно близко к истине. Ему не нужно знать подробностей, того, что меня едва не вырвало. Я заглядываю через край кровати. — Он… не успел рассказать мне, что видел там внизу, но что бы это ни было, думаю, это касается нас всех.

Гриффон опирается на локоть. Сегодня почти полнолуние, поэтому я вижу, с каким напряженным вниманием он смотрит на меня.

— В каком смысле? — спрашивает он.

Я сажусь, кутаясь в одеяло.

— Не знаю, но то, что Ярек сказал за ужином о знаниях Хранителей Записей, заставляет меня задуматься, не связаны ли они. — Я не рассказываю Гриффону то, что сказала мне Риа, не упоминаю и об отравлении. Я до сих пор не знаю, могу ли полностью ему доверять.

— Ты просила заглянуть в хранилище?

Я не могу понять, насмехается он или нет.

— Конечно, просила. Марина отрицала, что Джонас вообще был там в тот день. Саймон, по крайней мере, подтвердил, что Джонас видел то, чего не должен был, но он тоже не пустил меня туда. Дверь в погреб заперта. Полагаю, это тот ключ, который носит Марина.

Он снова ложится, сцепив руки за головой.

Я подаюсь вперед.

— Ты знаешь, что задумали твои мама и папа?

Гриффон качает головой, его голос звучит, как два трущихся друг о друга камня.

— Мой отец не делится со мной своими планами. — Он замолкает на мгновение. — Если он собирается причинить вред другим, ты будешь сражаться с ним?