— Что это? — выпаливаю я.

Ярек улыбается.

— Пахнет чудесно, не так ли? Это дикий кабан, добытый в лесу.

Гриффон перемещает противень в центр стола, устанавливая его между мисками с дымящейся кукурузой, печеными сливами, взбитым картофелем и горшочком с чесночным маслом. Это пир, но мысль о том, чтобы устроить его себе, пока деревня медленно голодает, отбивает у меня аппетит.

— Кабан? — Из наших книг я знаю, что это были крупные, туловищеобразные животные с короткими ногами и пятачками вместо носов. У самцов, кабанов, были острые как бритва клыки. Я никогда не видела их внутри Стены, а этот огромный кусок мяса? Это могло быть любое существо. Ни головы, ни ног. Просто жареная плоть в форме гигантской буханки хлеба.

Гриффон быстро, один раз, качает головой, и смысл понятен.

Не ешь это.

Мой живот беспокойно урчит.

— Садись, — командует Мизия. — Ирма была достаточно любезна, чтобы приготовить нам ужин. Ты проявляешь неуважение к ней, стоя.

Это было бы правдой, если бы это был дом Ирмы, но это не так, а значит, мы проявляем к ней неуважение, не предлагая еды, которую приготовили сами. Я замечаю, как Ирма смотрит на стол с открытым голодом. По всей деревне сейчас время ужина, и она наверняка проработала весь день, как и все мы. Почему её заставляют трудиться ради чужого обеда, готовя еду, которую она не может есть?

— Пожалуйста, Ирма, — говорю я, игнорируя свирепый взгляд Мисии, и занимаю свободное место рядом с бабушкой. — Не хочешь сесть рядом со мной? Я хочу послушать о твоих школьных заданиях, пока мы едим.

— Она закончила, правда ведь, девочка? — говорит Мизия. — Спасибо за помощь. Дальше мы сами.

Ирма кивает, снимает фартук и делает реверанс матери Гриффона, как будто мы в часовне. Она бросает последний, полный тоски взгляд на стол и исчезает за дверью.

Ярек достает нож из-за пояса, поглаживая его перламутровую рукоять. Не очищая, он отрезает кусок мяса.

— Кто хочет еще?

Сейнгалты и Ханы жадно поднимают свои тарелки.

— Мне вполне хватит этого, — бодро говорит бабушка, указывая на горшок рядом с собой. В нем простая каша из дикого риса, которую я оставила томиться на весь день. Её рука дрожит, но Ярек, кажется, не замечает.

— Чепуха, — говорит он. — Понюхай это мясо. Разве оно не великолепно?

Запах богатый и приторный, не похожий ни на что, что я чувствовала раньше. Розовый, блестящий цвет мяса сжимает мои внутренности. Даже без предупреждения Гриффона сомневаюсь, что я стала бы его пробовать.

— В моем возрасте желудок может вытерпеть не так уж много, — говорит бабушка.

— Позволь мне помочь тебе, — говорю я. Накладываю ей немного каши и порцию фаршированных слив, зная, что она их обожает. Последние летние фрукты в Доме Аптекарей мы съели много недель назад. — Гриффон? Оскар?

Я беру их тарелки и наполняю их едой с моего края стола, избегая скользкого мяса. Оскар смотрит на него с вожделением, но не возражает. Мизия, кажется, хочет заставить нас попробовать его, но Ярек говорит, приковывая всё внимание в комнате.

— Давайте выпьем пруно. Мизия, наливай.

— Слышали! Слышали! — восклицает Дэвид, протягивая свой стакан.

Жена Ярека встает, наполняя наши чашки из кувшина. Кроме Гриффона, принесшего мясо к столу, еду подавали только женщины. Мне это не по душе. Я нюхаю коричневатый ликер, который она мне наливает, и морщу нос. Я никогда не пробовала пруно, напиток, обычно приберегаемый для деревенских праздников. Он пахнет как испорченные фрукты, и те, кто его пьют, становятся глупыми или угрюмыми. Но что мне терять? Я делаю глоток. Вкус резкий, но не такой плохой, как я ожидала. Делаю второй глоток и решаю, что предпочитаю воду.

Ярек осушает свой стакан и протягивает его Мизии для немедленного наполнения.

— Наши тренировки идут хорошо, не так ли, Перес? Боудикка?

У Боудикки на конце вилки огромный блестящий кусок мяса, зависший прямо у её рта. И тут я понимаю, что он мне напоминает — и внешне, и по запаху: обожженную плоть от раны Ярека. Кусочек печеной сливы, который я только что проглотила, подступает к горлу, но я сглатываю.

— Мы никогда не были сильнее, — отвечает за них Перес. Его жена отправляет розовый кусочек в рот, улыбаясь и кивая, пока жует.

— Это здорово, — говорит Марина, звуча настолько скучающе, насколько это вообще возможно. Сегодня вечером она выглядит особенно привлекательно, её волосы уложены в сложные косы, которые хитро соединяются в косу, перекинутую через плечо. Её темно-синие глаза сияют, как речная вода, и так же холодны. Замечаю, что она тоже избегает мяса, разрезая его на мелкие кусочки и перемещая по тарелке. — Но можем ли мы поговорить о чем-то, что касается нас всех? — продолжает она. — Например, о пятничной вечеринке?

Рот Дэвида сжимается.

— Молчи, — говорит он. Марина не замужем, она еще девочка. Ей не следует вырывать контроль над разговором у старшего.

Марина переводит внимание на меня, игнорируя отца, чтобы поговорить о нем.

— Ты должна поблагодарить моего отца. Именно он решил, что твоя свадьба будет в эту пятницу, и что ради удачи она должна состояться вечером.

Я слышу в её голосе редкую для неё ревность, хотя не думаю, что она хоть раз взглянула на Гриффона с тех пор, как мы с ним вошли. Надеюсь, это знак того, что всё, что было между ними, теперь закончено, по крайней мере, с её стороны. Это несправедливая мысль. В конце концов, я ухожу. Было бы по-доброму пожелать им с Мариной счастья, но я не могу.

— Он настаивает, что никакой другой день не подойдет, — продолжает она. — Его исследования говорят, что это должно быть большое торжество. Наш Дом жизненно важен для всего, что есть внутри этой Стены.

Пока она говорит, Саймон передразнивает отца, принимая его осанку и чопорный, осуждающий вид так идеально, что я с трудом сдерживаю смех. Лозен и Леонидас даже не пытаются, смеясь вслух над отцом Сейнгалтом.

— Тихо, я сказал! — рявкает Дэвид.

Но Ярек, кажется, едва замечает это.

— Ничего этого не было бы возможно без Хранителей Записей, — говорит он великодушно. — Ни навыков, которые мы получили, ни радостного праздника в пятницу. Ваши знания, — говорит он, поднимая бокал в их честь, — это наша сила.

Марина улыбается мне через стол.

— И у меня есть ключ.

Она проводит большим пальцем под белой лентой на шее и приподнимает её. В Долине не так много замков, а значит, я видела немного ключей, но стиль этого я узнаю по книге. Это охранный ключ из серого металла, длиной с мой указательный палец и в полпальца толщиной. Один конец имеет арочный дизайн, который напоминает мне витражи часовни. Другой сконструирован из линий металла, запутанных, как лабиринт.

Это может быть только одно: ключ от хранилища Хранителей Записей. Должно быть, Саймон рассказал ей, что я спрашивала о нем. Маленький стукач. Пытаюсь поймать его взгляд, но он отворачивается.

Трапеза продолжается. Стражи, все, кроме Гриффона, говорят больше всех. Их голоса становятся громче по мере того, как они пьют, пока их не начинает перекрывать всё остальное. Мы вынуждены слушать грубые шутки, которые я понимаю лишь наполовину, скучные истории об их тренировках и сплетни о людях Долины, которые наконец-то втягивают Марину в разговор.

Еда на моей тарелке застывает. Два глотка пруно вызвали у меня изжогу. В комнате жарко и тесно. Хуже всего то, что бабушка слабеет. В это время она уже должна быть в постели. Я решаю, что совсем не жалею, что мы перестали меняться ужинами в Долине, как вдруг осознаю, что в болтовне наступает пауза и все уставились на меня.

Моё дыхание сбивается. Оглядываю стол. Марина и Лео выглядят довольными, счастливыми, что я выпала из общего ритма. Оскар выглядит обеспокоенным. Лозен пытается не засмеяться.

— Я что, неясно выразилась? — спрашивает Мизия. Она хочет смутить меня, но дело в том, что она сама уже заплетает языком. Она выпила не меньше четырех стаканов пруно.

— Прости, — говорю я. — Я не слушала.