Его маска на мгновение соскальзывает, обнажая растерянность и уязвимость. Это потому, что он так долго был Кастером? На секунду меня затапливает укол вины за то, что я так бессовестно им манипулирую, но другого выхода у нас просто нет. Я прижимаюсь головой к его груди, его сердце бешено колотится, должно быть, от страха, что нас вот-вот поймают, и сквозь ресницы смотрю на Ярека и Мисию.

— Простите, что заставила вас всех волноваться, — тихо произношу я. — Я глубоко неравнодушна к Гриффону еще с самого детства.

Последнее, по крайней мере, чистая правда. А то, что я давно перестала это чувствовать, им знать совершенно необязательно.

Ярек презрительно фыркает:

— А со стороны и не скажешь.

— Роуз всегда была скрытной и сдержанной, — мягко, но с ноткой укора замечает Соджорнер. — Меня ничуть не удивляет, что мы не знали о её истинных чувствах. Гриффон, а ты испытываешь то же самое?

Мне безумно хочется увидеть его реакцию, но в то же время у меня просто не хватает смелости взглянуть ему в лицо. Поэтому я лишь сильнее утыкаюсь носом в его рубашку. От него пахнет речной прохладой и сосновой хвоей.

— Я бы не пошел с ней, если бы это было не так, — глухо отзывается он. Слова рождаются где-то глубоко в его груди, перекатываясь, точно тяжелые камни.

— Нам следовало дождаться свадьбы, — добавляю я. В нашей деревне целомудрие до брака считается важной добродетелью, которую молодежь обязана оберегать до официального союза. Однако если девушку видят с её же нареченным, большинство жителей закрывают на это глаза. Я прекрасно понимаю, что сейчас говорю именно то, что они хотят услышать. И все же этот момент кажется настолько интимным и личным, что я вынуждена отстраниться от Гриффона.

Без его тепла я внезапно чувствую себя как-то неуютно и незащищенно.

— Может, нам стоит поженить вас прямо сейчас? — ледяным тоном предлагает Ярек.

— Еще чего! Ни в коем случае! — отрезает Мизия. — Ты прекрасно знаешь, что Давид назначил церемонию на эту пятницу. Он настоял на большом, пышном праздновании.

Это известие застает меня врасплох, как и странная, едва уловимая дрожь в её голосе. С какой стати Хранителю Записей вообще вмешиваться в назначение даты моей свадьбы, да еще и требовать, чтобы это было громкое, привлекающее всеобщее внимание событие? Мне определенно нужно будет задать этому человеку несколько вопросов, когда завтра я пойду забирать бланки для переписи населения.

Ярек недовольно ворчит:

— Ладно. Устраивайте свое представление. Я знаю, как сильно ты падка на всю эту мишуру.

— Ты, кажется, забыл, что я — Страж? — слова Мизии буквально замерзают в воздухе, а её сильные, тренированные руки, покоящиеся на столе, угрожающе напрягаются. — И очень скоро у нас появится еще один. Гриффон, завтра, как только Роуз закончит с переписью, ты приведешь её на экскурсию по тренировочным лагерям во вторую смену. Это тебя устроит, дорогой муженек? Показать нашей маленькой призовой свинке её будущие обязанности?

Ярек поднимается, демонстративно проигнорировав выпад жены.

— Гриффон, за мной, — командует он. — У нас есть работа.

Я рискую бросить быстрый взгляд на Гриффона. Похоже, он хочет что-то сказать мне на прощание. Его глаза на мгновение косятся в сторону отца, а затем он покорно опускает голову. Ярек широким шагом направляется к двери, на ходу подхватывая оружие, сложенное неподалеку. Он привычно застегивает тяжелый меч на поясе, а затем закрепляет метательные ножи на лодыжках и запястьях.

Гриффон молча следует его примеру.

Глава 31

— Вставай.

Меня грубо вырывает из глубокого сна. На мгновение накатывает дезориентация. Кролик Счастливчик прижат к моей груди так сильно, что его лапки оставили вмятины на моей ладони. Я сплю в постели Гриффона, а сам он стоит прямо надо мной.

— Что это было там, внизу? — требовательно спрашивает он.

В его голосе слышится то ли замешательство, то ли искренняя обида. Я сажусь на постели и отползаю назад, пока не упираюсь спиной в стену. Кожа на плечах покрывается гусиной кожей от прикосновения к прохладной штукатурке.

— Ты о чем?

— Вешалась на меня, — бросает он. Он стремительно подходит к платяному шкафу и с такой силой выдергивает оттуда свои постельные принадлежности, что во все стороны разлетаются перья. Из недр шкафа вываливаются какие-то бумаги, но он тут же поспешно запихивает их обратно. — Ты ведь просто притворялась, что я тебе небезразличен, верно? Если позволишь, я бы порекомендовал тебе потренироваться на досуге. Сегодня на твоей стороне был эффект неожиданности, но в остальном твое представление оказалось весьма посредственным.

Я подаюсь вперед, сердце испуганно и часто стучит, но меня внезапно охватывает сильное раздражение. Не он ли сам только что нагло наврал родителям, будто мы сбежали, чтобы потискать друг друга втихаря? Я совершенно не понимаю, что у него на уме, и мне это до чертиков надоело.

— Зачем ты поцеловал меня тогда на крыше, Гриффон?

Мне кажется, он промолчит. И действительно, какое-то время в комнате царит оглушительная тишина. А затем он произносит:

— Ты была единственным, о чем я вообще мог думать, Роуз. — В его голосе звучит пугающая, обнаженная честность.

От шока из моего горла вырывается какой-то удушливый, совершенно дурацкий звук, до обидного похожий на всхлип. Я часто моргаю, отчаянно пытаясь сообразить, о чем, во имя Стены, он вообще говорит.

Гриффон тяжело вздыхает:

— Мне было невыносимо стыдно приходить в школу в синяках и ссадинах, но ты всегда обрабатывала их с таким видом, словно в этом не было моей вины. Ты латала меня, а потом расспрашивала обо всем на свете. — Он все еще стоит ко мне спиной, упершись широкой ладонью в деревянную дверцу шкафа. — Ты помнишь? Тебе обязательно нужно было знать, какое мое любимое блюдо, нравится ли мне синий цвет и что я больше люблю — читать книги или играть в шарики.

Я густо краснею:

— Я была очень одиноким ребенком.

— Нет, — он качает головой. Его голос становится мягче, и он тихо вздыхает: — Ты была чуткой, умной и невероятно талантливой целительницей. И ты была самоотверженной, Роуз. Глядя на тебя, я сам становился лучше. Хотя с тем же успехом мог бы легко вырасти точной копией своего отца.

Я соскальзываю с кровати и поднимаюсь на ноги, которые сейчас кажутся мне стеклянными. — Ты ни капли на него не похож, Гриффон. — Мне критически важно, чтобы он это услышал. И пусть я, скорее всего, никогда в жизни не смогу забыть, как именно его руки опускали моего брата в Жатвенную корзину… я все равно не хочу, чтобы мой старый друг изводил себя призраками прошлого.

Но он продолжает говорить так, словно вообще не слышит моих слов:

— А потом тебя нарекли Николе. — Он делает паузу. — И у меня больше не было на тебя никаких прав. Во всяком случае, на ту тебя, о которой я мечтал. И тогда мне стало гораздо проще тебя ненавидеть.

Сердце делает кульбит. Что он такое говорит?

— Первые несколько месяцев после церемонии мне стоило титанических усилий просто избегать тебя, но со временем это вошло в привычку. Я смирился со своей участью. И с твоей, и с участью Николы. — Гриффон переводит дыхание, и это ожидание становится для меня почти мучительным. — Но то, что ты сказала на крыше… — он замолкает, словно пугаясь того, куда могут завести его эти мысли.

Инстинктивно я протягиваю к нему руку, но в последнюю секунду одергиваю себя. Меня буквально потряхивает от избытка чувств, я кажусь себе сплошным оголенным нервом. Разумеется, мы не могли быть вместе, но ради чего мы оба растоптали и принесли в жертву нашу дружбу на целых четыре года, вместо того чтобы просто сесть и честно поговорить о своей боли?

Он оборачивается и смотрит на мои губы с такой пугающей интенсивностью, что по телу снова пробегает волна мурашек. Но вместо того чтобы прижаться к ним своими, его взгляд возвращается к моим глазам.

— Вот почему я выступил против нашей помолвки в часовне, — его глаза горят яростным, неистовым огнем. — Я не хочу, чтобы тебя силой заставляли выходить за меня, Роуз. И когда ты подошла ко мне сегодня внизу… это не было посредственно. На какую-то долю секунды я действительно поверил, что ты можешь испытывать ко мне то же самое, что и я к тебе. Мне жаль, что я поставил тебя в неловкое положение. И я буду до конца своих дней просить прощения за то, что стал частью Жатвы Джонаса.