Я покорно киваю, и на глаза наворачиваются слезы, потому что я кожей чувствую: сейчас он говорит чистую правду.

— Я верю тебе, — произношу я, но на самом деле эти слова означают другое: «Я прощаю тебя. Настолько, насколько вообще способна это сделать». Но уже слишком поздно. Как только планшет полностью зарядится, я должна буду оставить его и эту Долину навсегда.

Глава 32

Я была уверена, что после такого разговора у меня скорее получится взлететь на Стену без всякой корзины, чем уснуть, но усталость и измождение прошлых дней, в конце концов, взяли свое. Когда я просыпаюсь, первая мысль, которая приходит в голову — будто кто-то намертво привязал меня к кровати и долго, методично бил палкой.

Я глухо застонала, поднося ладонь к лицу. Оскар ни капли не преувеличивал, когда говорил о том, насколько всё будет болеть. И тут я замечаю расцветающие на запястье лилово-зеленые синяки — наглядный след вчерашней тренировки. Придется хорошенько следить за тем, чтобы рукава рубашки всегда были опущены как можно ниже.

Но затем я замечаю кое-что еще, кое-что совершенно чудесное: сквозь окно в комнату бьют яркие, золотистые лучи утреннего солнца!

Я резко сажусь. Если такая погода продержится весь день, планшет зарядится полностью. А если и завтрашний день вопреки всем прогнозам Астронома окажется солнечным, я смогу забрать устройство и спуститься в корзине к Джонасу. Будь я на его месте, я бы держалась поближе к Вратам Эдема — либо на самой вершине Стены, либо у её подножия с той стороны, если бы удалось спуститься.

Держись, братишка. Я иду.

Я уже собираюсь сбросить одеяло, но замечаю, что впервые с момента моего переезда в коттедж Цзы Гриффон всё еще спит на полу рядом с кроватью. Я замираю, разглядывая его, а сердце в груди начинает испуганно бухать. Одеяло запуталось у него в ногах. Неужели ему снились кошмары, которых я не услышала? Солнечный луч нежно скользит по его лицу, очерчивая линию закрытых глаз и упрямый изгиб носа. Его обнаженная грудь мерно и спокойно вздымается, одна ладонь небрежно брошена сверху.

В полусне он выглядит таким беззащитным, на расстоянии вытянутой руки от меня. Сама не понимая, что делаю, я протягиваю руку к его лицу. Не думаю, что я действительно собиралась коснуться его, но мне уже никогда об этом не узнать, потому что его пальцы мертвой хваткой смыкаются на моем запястье за мгновение до того, как я успеваю приблизиться.

Один резкий рывок — и я с грацией перевернутой черепахи впечатываюсь прямиком в широкую, теплую грудь Гриффона.

— Что ты делаешь?! — возмущенно требую я ответа.

— А что делала ты? — Его глаза абсолютно чистые, а губы тронуты легкой усмешкой.

— У тебя на лице была какая-то букашка, — нагло вру я.

Он приподнимает одну бровь:

— И ты собиралась меня спасти?

Я резко вырываю руку, поднимаюсь на ноги и невольно застонав от пронзившей тело боли.

— Мышцы затекли? — спрашивает он, поворачиваясь на бок лицом ко мне и подперев голову локтем.

— Ничуть. — Сама не знаю, зачем продолжаю упрямиться. Я судорожно разглаживаю подол пижамы. — Я пойду приготовлю завтрак. — Я перехватываю повседневную одежду, перекинутую через изножье кровати. У меня два варианта: либо одеться прямо здесь, либо спускаться в ванную, рискуя столкнуться в коридоре с Яреком в одном ночном белье. — Отвернись.

— Мы все вчера купались в ручье, — невозмутимо констатирует он факт. — Надеюсь, ты не думаешь, что твоя мокрая сорочка оставила простор для воображения?

— Замолчи! — я затыкаю уши руками.

Из его груди вырывается странный звук, и до меня не сразу доходит, что он тихо, искренне посмеивается.

— Для Аптекаря ты на удивление сильно стесняешься человеческого тела, — замечает он.

— Ты говоришь точь-в-точь как твоя мать. — Я чувствую, как лицо недовольно кривится.

— Бывают вещи и похуже. Говорить как мой отец, например. — Он легко поднимается на ноги и подходит к комоду. Спиной ко мне он выбирает чистую тунику. И несмотря на всю свою застенчивость, я просто не могу отвести взгляд от того, как перекатываются мышцы под его кожей, когда он поднимает руки, чтобы натянуть одежду. В тот момент, когда он принимается аккуратно сворачивать свой походный матрас, я решаю, что веду себя глупо. Развернувшись к противоположной стене, я начинаю стягивать пижамную куртку.

— Роуз, стой! — резко вскрикивает он.

Я оборачиваюсь.

Гриффон выглядит так, словно ему причинили физическую боль. От его недавнего шутливого тона не осталось и следа — выражение лица изменилось на сто восемьдесят градусов.

— Роуз, — произносит он, пристально вглядываясь в меня. — Ты вообще сама понимаешь, чего хочешь от этой жизни?

— Что, прости? — Я ошарашенно оглядываюсь по сторонам. Я понятия не имею, к чему он клонит, но в его словах сквозит что-то похожее на оскорбление.

Он устало проводит ладонью по лицу и тяжело вздыхает:

— Ты стала Аптекарем просто потому, что родилась в этой семье. Ты потрясающе справляешься, пойми меня правильно, но ты бы никогда не открыла в себе этот талант, если бы не слепая случайность при рождении. Ты собиралась выйти замуж за Николу только потому, что вас распределили друг другу. — Его голос падает до шепота. — Теперь ты выходишь за меня по той же самой причине. И ты собираешься переодеваться прямо передо мной только потому, что я поддразнил тебя, назвав слишком трусливой. Ты хоть раз в жизни задумывалась о том, что дорого лично тебе?

Острая точность этого вопроса бьет под дых. Я судорожно пытаюсь отыскать в мыслях хоть какую-то истину, в которую сама искренне верю:

— Ты был мне дорог. Когда мы были детьми.

— Почему?

Перед глазами проносятся все наши тайные надежды, мечты, глупые планы и детские страхи, которыми мы делились друг с другом. То, как бережно он умел слушать и как рядом с ним во мне просыпалось всё самое лучшее.

— Потому что с тобой всё было правильно и просто. Когда мы были вместе… я чувствовала себя целой.

— Но ты мне об этом так и не сказала, — в его тоне нет упрека, только тихая грусть.

Я в крайнем раздражении всплескиваю руками:

— Это ты вообще-то перестал со мной разговаривать!

Он едва заметно склоняет голову, признавая мою правоту. Справедливо, — читается в его жесте. Мне бы остановиться, пока перевес на моей стороне, но старые, годами вбивавшиеся в голову программы умирают неохотно.

— И во всем остальном у меня тоже не было выбора. Так уж устроена наша Долина.

Гриффон качает головой:

— Но неужели ты ни разу не разозлилась? Не пыталась бунтовать против этого?

В памяти тут же всплывают строчки школьной клятвы, обрываясь на полуслове: «Систему храни — и она защитит, по правилам жизнь…» Я слишком долго заталкивала свои настоящие чувства как можно глубже. Но теперь, когда Джонаса забрали, а меня вынудили жить под одной крышей с людьми, которым я не могу доверять, у меня просто больше нет сил удерживать эту плотину.

— Смерть отца полностью сломала меня, — признаюсь я, твердо удерживая его взгляд. — Сейчас я отчаянно жалею, что не начала задавать вопросы еще тогда, но я была слишком напугана. Я наивно верила, что если буду беспрекословно следовать правилам, то смогу защитить оставшихся членов семьи. — Голос предательски ломается от осознания того, насколько жестоко я ошибалась. — Но больше этому не бывать, Гриффон. Я больше не собираюсь покорно идти на заклание. Я готова бороться за то, во что верю. — В груди становится тесно, дыхание сбивается. Я сама не понимаю, почему так сильно разгорячилась. Ведь он не пытается сделать мне больно.

Он молча изучает меня, и на его красивом лице проступает выражение глубокой, беспредельной тоски.

— Как твой муж, я буду стоять за тебя горой. Даже если этот выбор сделали за тебя. — Он мягко обходит меня, оставляя в воздухе едва уловимый шлейф соснового аромата. — Обязательно поешь сегодня, — бросает он уже у самой двери. — Ты слишком много работаешь и вечно пропускаешь обеды.