На следующее утро он начал провожать меня в школу, каждый день принося по ромашке, пока они цвели. Он не забросил это даже после смерти моего отца, когда я зациклилась на мысли, что лишь фанатичное, слепое следование правилам способно уберечь мою семью от беды. Когда Марина и остальные девчонки начали травить меня, он все равно продолжал ходить со мной до школы и обратно, а в обед почти всегда садился рядом — вплоть до самой церемонии обручения.

Мне так хочется понять его, разобраться в том, что он чувствовал в тот день. Конечно, тогда он не знал о моих чувствах к нему, а потому не мог догадываться, насколько глубоким и болезненным окажется его предательство. И все же, ради той грустной, одинокой маленькой девочки, которой я была, он просто обязан извиниться.

Впрочем, как и я перед ним.

Прежде чем я успеваю передумать, я бесшумно соскальзываю с кровати, ступая босыми ногами по холодному полу. Даже во сне челюсти Гриффона плотно сжаты. Его пальцы судорожно вздрагивают, пытаясь нащупать оружие, которого здесь нет.

При виде его в таком состоянии — уязвимым, истерзанным — сердце болезненно сжимается. На тренировке, а затем и на крыше он сам признался, что идет наперекор отцу — человеку, чьей любви и уважения он так отчаянно жаждет. Должно быть, это настоящая пытка, когда тебя разрывает между долгом перед семьей и собственной совестью.

Я опускаюсь на пол рядом с ним и аккуратно перекладываю его голову к себе на колени. Его глаза мгновенно распахиваются — дикие, полные паники, но как только он узнает меня, взгляд парня смягчается.

Я ласково убираю волосы с его лба, пропуская сквозь пальцы темные, шелковистые пряди. Он снова напрягается, его веки подрагивают, то закрываясь, то открываясь, пока наконец глаза не закрываются совсем.

Я тихонько запеваю, и всякое сопротивление окончательно покидает его тело. Эту колыбельную отец когда-то пел нам с Джонасом, когда мир вокруг еще казался простым и понятным. В отличие от любимой песни бабушки «Там, в Долине Ноя», у этой мелодия была сладкой и неуловимо печальной.

Вороные да гнедые, чубарые да серые,

Шесть маленьких лошадок в упряжке бегут.

Баю-бай, не плачь, засыпай…

Мои пальцы выводят медленные круги на виске Гриффона, бережно разглаживая скопившееся напряжение.

Его глаза снова приоткрываются. Он перехватывает мое запястье, и мое сердце испуганно спотыкается. В его взгляде читается немая мольба.

— Ты мне не нужна, — хрипит он. — Мне вообще никто не нужен.

Он еще не до конца проснулся. Я замираю, боясь даже вздохнуть, и жду, пока его хватка ослабнет. Наконец его рука бессильно опускается, едва задев мою ногу, и падает на пол. По моей коже пробегает крупная дрожь. «Я просто возвращаю долг старой дружбы», — убеждаю я себя, пока сердце гулко бухает в грудную клетку. «Ничего больше».

Я возобновляю медленные, ритмичные движения, поглаживая его по лбу и разглаживая морщинки, оставленные тревогой и болью. Его дыхание выравнивается, он тяжелее опускается головой на мои колени. Мои пальцы массируют его виски, распутывая скопившиеся там тугие узлы.

Он судорожно вздыхает, слегка приоткрывая рот, и мой взгляд невольно приковывается к линии его губ — мягких и полных. Я мысленно представляю едва уловимое касание его горячего дыхания на своей коже. Пульс бьет набатом.

Затем я аккуратно разминаю его челюсть, снимая последнее напряжение. Его тело окончательно расслабляется, послушно отзываясь на мои прикосновения. Он заснул. На этот раз по-настоящему. В такие моменты он кажется удивительно красивым. И умиротворенным. Я позволяю себе задержаться так еще на пару мгновений. Затем медленно, с предельной осторожностью, я перекладываю его голову со своих колен на свернутое одеяло. Он слегка ворочается, хмуря брови, словно чувствуя мое исчезновение, но глаз не открывает. Я поднимаюсь на ноги; колени затекли, а икры мелко дрожат. Я смотрю на него еще мгновение, после чего силой заставляю себя отвернуться.

Я уже забираюсь обратно в постель, когда тихий голос заставляет меня застыть на месте.

— Спасибо, — доносится из темноты едва различимый шепот.

Я залезаю под тяжелое одеяло, так ничего и не ответив, пока внутри меня острым лезвием пробивается внезапная мысль: мой будущий муж, возможно, вовсе меня не ненавидит.

И это знание кажется мне изощренной жестокостью.

Потому что оно открылось мне именно тогда, когда я твердо решила навсегда покинуть Долину Ноя.

Глава 28

Я просыпаюсь, когда на улице еще совсем темно.

И чувствую почти облегчение от того, что Гриффона уже нет в комнате. Щеки обдает жаром при воспоминании о нашем поцелуе и той внезапной близости, что возникла между нами после. Лучше оставить эти мысли ночи. Я быстро одеваюсь и выхожу в верхний коридор.

Тихое похрапывание, доносящееся из спальни Ярека и Мизии, говорит о том, что один из них (или оба) крепко спит. Я спускаюсь вниз, чтобы умыться, а также причесать и связать волосы в привычные практичные пучки. Теперь, когда кухня и гостиная сияют чистотой, состояние ванной комнаты кажется просто невыносимым. Если бы сегодня мне не нужно было начинать перепись, я бы не задумываясь принялась за уборку. Но сейчас мой план состоит в том, чтобы приготовить завтрак, задобрить родителей Цзы и поскорее сбежать в коттедж Хранителя Записей. Если я закончу с делами по переписи пораньше, а я точно закончу с ними пораньше, я смогу затеряться в лесу и успеть на тренировку.

Планшет должен зарядиться за один-два солнечных дня. Если маленькая Мари смогла его украсть, то смогу и я, хотя Цзы наверняка следят за ним куда бдительнее, чем Хранитель Записей. Разгорающееся, но все еще хмурое небо намекает на очередной пасмурный день. А пока суть да дело, мне необходимо пробраться в хранилище, чем больше я об этом думаю, тем сильнее убеждаюсь, что именно из-за него Джонас стал мишенью, и освоить как можно больше боевых навыков, чтобы выжить за пределами Долины. Я не питаю иллюзий, будто пара дней тренировок спасет меня от кошмаров Внешнего Мира, но действие хотя бы отвлекает меня от паники, которая накатывает при одной только мысли о побеге.

Я сжимаю Счастливого Кролика в кармане, вдавливая его края в ладонь чуть сильнее, чем это комфортно.

— Нас ждет великий день, верно, малыш? — шепчу я.

Его осязаемая плотность, похожая на крепкий орешек, успокаивает меня на пути к кухне. Я планировала разогреть вчерашний чаудер, но обнаруживаю, что кастрюля уже пуста. Дай мне терпения, Счастливый Кролик. Я делаю глубокий вдох и принимаюсь смешивать овсяные хлопья с горстью льняного семени и красной смородины — порция рассчитана на весь Дом. Я искренне благодарна этой минуте тишины и заземления, прежде чем со ступеней доносятся шаги Мизии.

— Ты избалуешь нас своей стряпней, — ровным тоном произносит она. Суровость её коротко остриженных волос подчеркивает свежий синяк под глазом, симметричный раненой щеке.

— Что случилось? — спрашиваю я.

— Несчастный случай на тренировке, — отзывается она, слегка касаясь пальцами ушибленной плоти. Точно так же всегда говорил Гриффон, когда приходил в школу с побоями. Она кивает на плиту: — Что ты готовишь сегодня?

— Овсяные хлопья. Я бы хотела добавить немного свекольного сахара, но не нашла его. Вы не знаете, куда делась ваша порция по пайку?

— Скорее всего, Гриффон забрал, — в её голосе впервые проскальзывает теплота, когда речь заходит о сыне. — Он у нас жуткий сладкоежка. Завтра я раздобуду еще.

Я живу здесь всего несколько дней, но этого времени вполне хватило, чтобы понять: семья Цзы, а возможно, и все Стражи, живут совсем по другим правилам, нежели остальная деревня. И все же меня шокирует то, как буднично и нагло она об этом говорит. Сахар на этот месяц уже выдали. Новой порции не должно быть еще недели две.

— Какие у вас обязанности на сегодня? — спрашиваю я, потянувшись за чайником. Обычное утреннее приветствие, но мне действительно любопытно.