Гриффон трет ладонью глаза. Он не отвечает.

— Ты рассказал ему, как выжить? — Меня начинает колотить крупная дрожь.

Гриффон едва заметно, натянуто кивает:

— Я сказал ему искать спуск с противоположной стороны Стены. И чтобы он искал воду и укрытие, если доберется до низа. Это всё.

Нам всегда твердили, что те, кого удостоили Сбора, оставляют корзину и возносятся прямиком на Небеса. Что же тогда означает вся эта система, если выжить там действительно реально? Неужели человек способен спуститься по ту сторону Стены? Мой голос срывается:

— Там есть опасности? На самой Стене и во Внешнем Мире?

— Почти наверняка. Истинная природа тех бедствий, что заставили наших святых Основателей укрыться за этой Стеной, давно утеряна во времени, но детей нашего Дома с малых лет подробно обучают тому, какие угрозы таит в себе Внешний Мир. — Он поворачивается ко мне, его глаза кажутся абсолютно черными в сгущающихся сумерках. — Именно поэтому я считаю, что Джонас не мог выжить. Прости. Мне не следовало давать вам обоим ложную надежду.

В голове гудит:

— Тогда зачем ты рассказываешь мне все это сейчас?

Его лицо ожесточается:

— Я говорю это всем, кто проходит у меня обучение. Если нас поймают, нас отправят на Сбор. Мы должны знать хотя бы элементарные основы выживания Там, насколько мы сами можем о них судить.

— То есть ты тренируешь нас для верной смерти?

Его брови сдвигаются еще сильнее:

— У моего отца есть планы, в которые он меня не посвящает. Все, что я знаю наверняка — он считает, что это новое оружие сделает Стражей непобедимыми. Что оно поможет остановить то, что истребляет нас прямо внутри Стены. — Он бросает на меня яростный взгляд. — Я с ним не согласен. Поэтому я учу каждого, у кого хватает смелости попросить об этом. Мы должны уметь защитить друг друга.

Моя голова идет кругом. Ниточек становится слишком много, и я не успеваю за них цепляться.

— Ты ведь знаешь, что Джонас не убивал мою мать. Он не убийца. Смерть Питера сразу после Сбора Джонаса — прямое тому доказательство.

Лицо Гриффона мгновенно замыкается:

— Все, что я знаю — внутри Стены рыщет опасность. Но это еще не означает, что твой брат был полностью невиновен.

Вот так, всего одной фразой, он напоминает мне, за что именно я его недолюбливаю. Я чувствую себя последней предательницей за то, что позволила ему поцеловать себя.

Его следующие слова, произнесенные настолько тихо, что я едва их различаю, застают меня врасплох:

— Но в одном мой отец все-таки прав. Он прекрасно знает, на что ты способна. Ты лучший Аптекарь, которого видела эта Долина. И ты нужна ему в нашем Доме для того, что он задумал.

Он констатирует это как сухой факт, без тени похвалы. У меня нет времени осмыслить это, потому что меня пронзает новый, леденящий душу ужас:

— Так вот почему Николу отправили на Сбор? Чтобы сделать меня Стражем?

— Я не знаю, — челюсть Гриффона каменеет.

Я застываю, не в силах вымолвить ни слова. Сердце разрывается от боли за парня, которого, возможно, приговорили к смерти только за то, что он был моим нареченным — пусть даже в детстве он и ел землю.

Гриффон всматривается в мое лицо, а затем издает нетерпеливый звук. Он снова поворачивается к свертку, который принес с собой, и разворачивает ткань. Наконец-то я вижу устройство, пробившего дыру в мышцах Ярека. Как и рана, которую оно оставляет, само оружие выглядит абсолютно чужеродным. Его рукоять длиной около четырех дюймов сделана из гладкого серебристого металла. К металлическому основанию припаяна длинная стеклянная трубка. В месте их соединения находится небольшая скоба с пусковым крючком внутри. Конец трубки выглядит обгоревшим и закопченным.

Я чувствую к этому предмету какой-то первобытный, глубокий подсознательный набожный страх.

— Отец верит, что это станет ключом к нашей обороне, — говорит Гриффон. — Сегодня он позволил мне сделать один выстрел.

Я все еще пытаюсь переварить поток шокирующей информации, но профессиональное любопытство берет верх:

— Что оно делает?

— Думаю, ты уже видела результат из первых рук, — отвечает он. — Оно выпускает снаряды, которые насквозь прожигают и разрывают любую поверхность. — В его глазах вспыхивает мрачное удовлетворение. — Я видел повязку отца и кровь на ней. Внушительное количество, учитывая, что, когда я видел его в последний раз, кровотечение почти остановилось.

Меня обдает волной стыда, в конце концов, я дипломированный целитель и намеренно причинила пациенту боль, но я быстро подавляю это чувство. Самооборона не требует ни оправданий, ни извинений.

— Он сказал, что это ты нанес ему ту рану.

Взгляд Гриффона слегка тускнеет:

— Это была случайность. Исключительно моя вина.

— Такое оружие одно, или есть еще?

Его лицо снова становится непроницаемым:

— Еще есть. Они хранятся на оружейном складе возле нашего тренировочного лагеря.

Я ненадолго задумываюсь:

— Насколько оно громкое? — спрашиваю я.

— Что?

— Когда из него стреляешь. Насколько сильный звук?

Он слегка прикусывает губу:

— Очень громкий. И при выстреле идет сильная отдача.

Барабаны свадебного марша гремели оглушительно, но разве я не слышала те три странных, глухих хлопка прямо перед тем, как начались крики? Музыка вполне могла заглушить звук нового оружия Ярека. Но убило ли оно сына Гончаров? Нет, из раны Ярека кровь могла хлестать часами, но тело того несчастного мальчика нашли полностью иссушенным, в нем не осталось ни капли влаги.

Я лихорадочно сопоставляю все факты.

— Ты все еще будешь меня тренировать?

Гриффон переводит взгляд на луну. Весь состоящий из острых линий, с золотистой кожей — настоящий Аполлон в ночи.

— И это твой окончательный выбор? — тихо спрашивает он.

Я отвечаю без секундного колебания:

— Да.

Он тяжело вздыхает, снова встречаясь со мной взглядом:

— Что ж, тогда тебе повезло, что тебя распределили на перепись. Если этого прикрытия окажется мало, то мои родители в обозримом будущем будут пропадать на двойных сменах. Вечера должны быть в твоем распоряжении.

Я согласно киваю. Учитывая все, что я только что узнала, мне нужно научиться драться как можно скорее.

Когда я впервые услышала о том, что за Стеной можно выжить сначала из двусмысленных намеков Марины, а затем от самого Гриффона, я отмахнулась от этой мысли. Марина врет так же легко, как дышит, а Гриффон тогда говорил так, будто просто пересказывал сказки, в которые сам едва верит. Но если он открыто говорит об этом своим ученикам, если он сказал это самому Джонасу… значит, это чистая правда.

А раз так, то Джонас жив. Он ждет. Он борется. И я не могу оставить его там одного. В ту самую секунду, когда Гриффон признался, что подарил Джонасу надежду, я окончательно поняла, что должна сделать. Я поднимусь на эту Стену, как только планшет накопит достаточно энергии для запуска.

А это значит, что у меня осталось совсем мало времени, чтобы найти настоящего убийцу.

Глава 27

Меня будят крики.

Сначала мне кажется, что это отголоски моих собственных кошмаров — мне как раз снился Джонас, который сидел, сжавшись в комок на вершине Стены, и горько плакал, но затем я замечаю Гриффона. Он метается по полу, отчаянно борясь с кем-то во сне. Я смотрю на него, перебирая в голове все причины, по которым мне не следовало бы его утешать. Я пытаюсь внушить себе, что хочу видеть его страдания, но это уже неправда.

Только не после того поцелуя.

Я касаюсь пальцами губ, невольно вспоминая тот день, когда впервые накладывала Гриффону швы. Мне тогда было пять, ему — шесть. Он слишком сильно разбаловался во время игры с Лео и рассек себе голову о камень. К тому моменту мне как раз подарили мою первую походную аптечку, чтобы я могла помогать при несчастных случаях, но мне еще никогда не приходилось зашивать раны на живом человеке. Помню, как мне было до смерти страшно. Но семь швов спустя Гриффон был уже почти как новенький.