— Защиты от чего, конкретно?

— Тебе лучше не знать, — отрезает он, направляясь к задней двери дома. Проходя мимо, он задевает меня плечом. Скорее всего, случайно, но это раздувает внутри меня пожар. Я сыта по горло его отношением. Я сыта по горло вообще всем. Я бросаюсь за ним.

— О, поверь, я как раз хочу знать, — язвительно бросаю я. — На какого это зверя вы открыли охоту?

Гриффон толкает заднюю дверь и выходит на пронзительный осенний воздух. С загона на другом конце деревни доносится блеяние овец, пока я иду за ним шаг в шаг. Перехватив сверток поудобнее, он ступает на лестницу, прибитую к задней стене коттеджа, и начинает карабкаться вверх.

— Мы должны быть готовы к любой опасности внутри Стены и к любым угрозам, которые пытаются прорваться внутрь, — кричит он через плечо.

Так просто он от меня не отделается.

— Ладно, а что именно находится там, за Стеной? — Гриффон уже преодолел половину пути и упорно молчит. — Я имею право знать! — выкрикиваю я, хватаясь за перекладины вслед за ним.

Он добирается до верха лестницы и ловко перемахивает на крышу, исчезая из виду. Я торопливо взбираюсь за ним. Едва почувствовав твердую опору под ногами, я продолжаю:

— Ты сам сказал, что есть шанс, что Джонас жив. Я имею право знать, с чем он там столкнулся!

— Джонас мертв, и ты круглая дура, если думаешь иначе.

Внутри меня с грохотом срывает клапан. Еще секунду назад я твердо стояла на ногах, а в следующую — уже лечу на него, и каждая клетка моего тела вопит о желании причинить ему такую же сильную боль, какую он причинил мне. Я налетаю на него снизу, вбивая плечо прямо в его колени. Он сдавленно ухает и шатается, крепко прижимая сверток к груди и заваливаясь вперед. Его свободная рука рефлекторно выбрасывается назад и цепляет ворот моей рубашки. Мы закручиваемся в хаотичном клубке из рук и ног, пока он с глухим стуком не падает на спину прямо на крышу.

Я оказываюсь распластанной на его груди. Из нас обоих вышибло дух. Его пальцы все еще намертво запутались в моем воротнике, а вторая рука сжимает оружие.

— Осторожнее! — рявкает он.

— Нет! — кричу я прямо ему в лицо. — До тех пор, пока ты все не объяснишь! — В моем голосе сквозят годы накопленной обиды и боли, но мне плевать, насколько жалкой я сейчас выгляжу. Я устала жить в неведении. — Почему ты ненавидишь меня, Гриффон? Что я вообще тебе сделала, за что ты так меня презираешь?

Он резко перекатывает меня в сторону, поднимается и кладет свой сверток на выступающий карниз.

— Я не ненавижу тебя, — бормочет он, отводя взгляд.

Я вскакиваю на ноги и хватаю его за руку, заставляя повернуться ко мне:

— Да что ты? А ведешь себя в точности наоборот! Ты буквально игнорируешь меня, даже когда мы остаемся наедине. А в те редкие моменты, когда снисходишь до того, чтобы заметить мое существование, ты смотришь на меня так, словно я нанесла тебе личное оскорбление. Я уже молчу о том, что тебе настолько противна сама мысль о нашей свадьбе, что ты публично унизил меня перед всей деревней! — Я ловлю себя на том, что практически срываюсь на крик, и силой приглушаю голос, чтобы соседи не услышали нашу первую предсвадебную склоку. — Знаешь, перспектива провести остаток жизни с человеком, который даже брезгует делить со мной постель — тоже не предел моих мечтаний, Гриффон!

Я понимаю, что это не совсем справедливо с моей стороны, вообще-то, я была глубоко благодарна ему за то, что он не настаивал на этой близости, что должно быть абсолютным минимумом, но уязвленная гордость редко поддается логике. Я делаю глубокий, успокаивающий вдох, но продолжаю крепко удерживать его руку:

— Твое отношение ко мне очевидно. Ты демонстрируешь его годами, и я устала ломать голову над причинами. Так что будь добр, просто объясни мне все.

Он внимательно изучает меня, по-настоящему вглядываясь в мое лицо.

И все же молчит.

Я тяжело вздыхаю и отпускаю его руку:

— Тебе не обязательно врать. Я уже много лет знаю, что ты влюблен в Марину. Она рассказала мне правду сразу после церемонии обручения. Я просто давала тебе шанс наконец подтвердить это.

В его глазах вспыхивает опасный блеск:

— Что?

Я обхватываю себя руками, защищаясь от холода:

— Ведь именно поэтому ты меня ненавидишь, верно? Ты любил её, а я, наверное… — Я сглатываю, пораженная собственной откровенности. — Наверное, я была слишком привязана к тебе, и это было очевидно, поэтому ты и разорвал нашу дружбу. А теперь, когда Джонас мертв и я осталась единственным препятствием между тобой и Мариной, ты ненавидишь меня еще сильнее… — Мой голос затихает. Я сама до конца не осознавала эту горькую правду, пока не произнесла её вслух.

— Была слишком привязана? — Его голос звучит пугающе тихо.

— Я не хотела, чтобы так вышло, — признаюсь я, отчаянно пытаясь удержать голос от дрожи. — И мне жаль, что я навязывала тебе свои чувства. Ты был моим лучшим другом, а тебе нужна была Марина. — Ком застревает в горле. Зачем я вообще все это ему рассказываю? Наверное, после всех этих кошмарных потерь у меня просто не осталось сил прятать под замок старые раны.

— И ты хотела, чтобы вместо неё я хотел тебя? — Выражение его лица становится абсолютно нечитаемым.

— Да, — выдыхаю я, ошеломленная собственной честностью. — Наверное, хотела.

— Позволь мне это исправить, — хрипло произносит он.

Жовна на его челюсти резко перекатывается. Мне кажется, что сейчас он скажет какую-нибудь очередную гадость, но вместо этого его сильная рука обвивает мою талию, рывком притягивает меня к себе, и он прижимается своими губами к моим. Мое тело реагирует инстинктивно, подаваясь вперед и изгибаясь навстречу ему. Я и так стою на цыпочках, и мне кажется, что он вот-вот оторвет меня от крыши, хотя от этого поцелуя я и без того словно парю в невесомости. Сколько раз я видела Гриффона хмурым — это выражение лица он, казалось, берег исключительно для меня, но я никогда не могла даже вообразить, что его губы могут быть такими мягкими… и такими электризующими.

В этом поцелуе крылся весь груз слов, которые мы годами оставляли невысказанными. Я задыхалась от них, но теперь я чувствовала их медовую сладость и томительный жар.

Затем он резко отпускает меня.

Я покачиваюсь и делаю шаг назад. Он тяжело дышит, не сводя взгляда с моих губ.

А потом отступает еще дальше, в сторону стеклянного куба высотой по пояс, установленного прямо в центре крыши. Что это такое, и как давно оно здесь находится? Неужели такие кубы стоят на крышах всех домов Стражей? И, что гораздо важнее, Гриффон Цзы только что… поцеловал меня?

— Подойди, — говорит он, уже полностью вернув себе самообладание.

Я качаю головой. Мне кажется, я вообще больше никогда не смогу пошевелиться.

— Пожалуйста, — в его голосе проскальзывает непривычная, едва уловимая нежность.

Этого оказывается достаточно, чтобы мои ноги послушались. Я медленно подхожу, осторожно касаясь пальцами припухших губ. В груди пульсирует дикий клубок эмоций, но сейчас точно не время его распутывать.

— Смотри, — произносит он, отпирая и приподнимая верхнюю крышку куба. Внутри лежит планшет Сбора. Он касается пальцем экрана, тот на мгновение вспыхивает и снова гаснет. — Ему нужна подзарядка после похорон Питера. Еще пара солнечных дней, и с его помощью можно будет открыть проход на Стену. — Он упорно избегает смотреть на меня.

— Но ты ведь сам сказал, что я дура, если думаю, что Джонас…

— Я лишь говорю, что это возможно, — резко перебивает Гриффон.

— Значит, Стражи все-таки спускали корзину Сбора во Внешний Мир?

Он качает головой:

— Нет. — Темная туча набегает на его лицо. — По крайней мере, мне об этом ничего не известно. Но мой отец определенно достает эти странные вещи… откуда-то извне.

Гриффон всматривается в предзакатную даль, его резкий профиль словно высечен из камня самой луной. И тут до меня доходит.

— Ты что-то шепнул Джонасу прямо перед тем, как столкнуть его вниз, — говорю я, заставляя себя воскресить в памяти ту чудовищную сцену. — Что ты ему сказал?