— И где на этот раз объявилась тварь? — спрашивает Ярек.

— Сам знаешь где, — сквозь зубы бросает она.

Воздух в комнате становится настолько густым, что тяжело дышать; между ними буквально искрит готовое вспыхнуть насилие. Но внезапно Ярек отпускает сына и коротко приказывает:

— Живо обратно в патруль.

А затем поворачивается к жене:

— Планшет заряжен для завтрашнего дня?

— Едва-едва, — отвечает Мизия, — но чтобы выставить его отсюда, хватит.

Завтра. Похороны Питера?

Ярек кивает:

— Тогда веди меня к тому, что осталось от этого существа.

— Я могу собрать вам еду с собой, — произносит я, сама пугаясь собственной дерзости. — Она еще долго будет теплой.

— Давай, — командует Ярек.

Мои движения кажутся дергаными и неестественными, когда я переливаю конджи в стеклянную банку для консервации. Закрутив крышку, я протягиваю ее ему. Гриффон смотрит на меня с каким-то немым ожиданием, и я опускаю глаза. Если бы я только что не увидела, как отец обходится с ним, я бы с превеликим удовольствием налила ему порцию нашего «помойного супа». Но сейчас я понимаю, что больше не хочу этого делать.

Ярек, решив, что я просто обделяю Гриффона едой из вредности, издевательски смеется над сыном:

— Твоя женушка не слишком-то тебя жалует, а?

— Она мне не жена, — отрезает Гриффон, и его лицо мгновенно превращается в каменную маску. Он размашистым шагом подходит к хлебнице, хватает маленькую буханку, которая, судя по всему, черствая как камень, и с шумом вылетает за дверь.

— Что ж, — произносит Мизия, сужая глаза. — Так дело не пойдет, верно? Твое пренебрежение к нареченному недопустимо, Роуз. После свадьбы все наладится. Я думала подождать, но, пожалуй, нам стоит перенести церемонию на более ранний срок. Что скажешь?

В груди отзывается неожиданно острая, колющая боль. Я ведь любила Гриффон, той чистой, детской любовью, еще до нашей официальной помолвки. Но Мизия предлагает мне совсем не того мальчика, которого я знала. Между тем добрым другом из детства и этим жестким, холодным человеком, который отправил моего брата на плаху, пролегла непреодолимая пропасть. С этим новым Гриффоном, выросшим недоверчивым и чужим, я хочу оттягивать неизбежное до последнего вздоха.

— Это звучит замечательно, — выдавливаю я, натягивая фальшивую улыбку. — Хотите, я соберу конджи и для вас?

Глава 21

Я не знаю, как именно прошел вечер для Ярека после отвара скользкого вяза, но Мизия устроила ночью в ванной столько шума, что вырвала меня из глубокого сна. Я покосилась на пол, высматривая Гриффона, но его там не было, и я снова закрыла глаза. Когда я открыла их в следующий раз, рассветная палитра неба подсказала, что близится утро, а Гриффона все еще не было. Два утра подряд Страж уходит так, что я даже не замечаю. Мне это совсем не по душе. Пожалуй, стоит повесить на него колокольчик.

Я лежу в постели еще несколько секунд, прислушиваясь к кукареканью петухов и вспоминая сон, который мне только что снился.

В нем была моя мама.

Она вела меня сквозь лес, что-то настойчиво шепча мне на ухо. Я касаюсь своей щеки — сон был настолько реальным, что я почти физически ощущаю тепло ее дыхания. Я смахиваю слезы, скопившиеся в уголках глаз. Увидеть ее лицо так четко было настоящим даром. Хоть бы и Джонас навестил меня во сне. Я сажусь на постели, задаваясь вопросом: что происходит со скорбью, которую нам не дают высказать? Почему мы не можем открыто признать потерю тех, кого Собрали, и одновременно с этим оставаться опорой для нашей общины?

Эти опасные мысли примыкают к остальным, что одолевают меня с тех пор, как моя семья была разрушена. Как же быстро может измениться девушка. Я прошла путь от неприятия одной лишь директивы об уходе за стариками до сомнений во всей системе Долины в целом.

Я быстро одеваюсь на случай, если Гриффон переступит порог.

Когда спускаюсь, Мизия уже внизу; ее волосы влажные после утреннего мытья, сама она одета в простую тунику из домотканой шерсти и брюки — одежду, которую мы все носим в часовню. Опухоль на ее щеке спала по сравнению со вчерашним днем, а царапина покрылась корочкой.

— Я не видела тебя вчера в ванной, — говорит она, скрещивая руки на груди.

Мои губы подергиваются.

— Прости?

— Со вчерашним конджи было что-то не так. Ты его ела?

— Конечно, — бросаю я.

Вот только я его не ела. Я притворно суетилась на кухне, пока они с Яреком не ушли, прихватив свои банки с рисовым супом. Затем я вскипятила немного воды в ковшике, бросила туда овсяные хлопья и твердую корку овечьего сыра. Я была так голодна, что обожгла язык, заглатывая еду. Начисто отскребя ковшик, я выбросила остатки конджи в компост, хорошенько перемешала и вымыла гору посуды, чтобы замести следы.

Мизия продолжает пристально изучать меня. Я подхожу ближе. От нее пахнет медовым лосьоном, который делают в Доме Пчеловодов. Раньше каждой семье выделяли по флакону на сезон, но это было до того, как поля и ульи закрыли. Я не чувствовала этого запаха уже несколько месяцев.

— Сейчас ходит какой-то желудочный грипп, — лгу я, прижимая тыльную сторону запястья к ее лбу, чтобы проверить температуру, которой, я знаю, там нет. — Я сама мучилась с ним на днях. Давай я сделаю тебе чай и тост, чтобы успокоить желудок.

Я буквально спиной чувствую ее сверлящий взгляд, пока готовлю завтрак, но она не произносит ни слова. Молчит она и тогда, когда Ярек с Гриффоном вваливаются в дом, изможденные после, судя по всему, полной ночи патрулирования. Ярек выглядит особенно осунувшимся и желчным, и я ощущаю злой укол удовлетворения. Оба мужчины поднимаются наверх, чтобы переодеться в праздничную одежду для часовни.

Моя мимолетная радость улетучивается, едва Глашатай проходит по нашему переулку, объявляя, что перед сегодняшней проповедью состоятся похороны, и всем надлежит немедленно собраться у Врат Эдема.

Мы с Цзы выходим в прохладный, пахнущий дровяным дымом утренний воздух, и наше дыхание вырывается изо рта белыми облачками. На небе, наконец, решает показаться солнце. Я держу голову опущенной, пока жители деревни нескончаемым потоком выходят из своих домов и устремляются к площади. Все мы останавливаемся на таком расстоянии от Врат, какое официально дозволено правилами. Поскольку Цзы живут в Доме Стражей, предназначенном для охраны центра города, нам четверым идти ближе всех.

Сборочная корзина парит над самой землей, вплотную к Стене, уже принимая свою ношу. При этом зрелище у меня переворачивается всё внутри. Завернутое тело Питера должны были возложить туда во время самой церемонии, а не до нее — еще одно нарушение традиций, от которого у меня зубы сводит. Абсолютно все в происходящем кажется неправильным. Говорят, что подъем к Вратам — это священный путь, возвращение на Небеса, воссоединение с божественным. Но теперь я видела достаточно, чтобы подвергать их слова сомнению.

Судья уже стоит на помосте; ее темная кожа блестит в лучах утреннего света, а мантии колышутся, словно чернила в воде. Ее голос разносится над толпой с привычной властностью, хотя даже она кажется слегка взбудораженной, вероятно, из-за поспешного характера этих похорон.

— Мы вверяем душу Питера Мартинеса Эдему, — возглашает она. — Да очистит восхождение нашего брата; да вознесут его к небу солнце, вода и Стена.

Семья Гончаров стоит чуть поодаль, прижимаясь друг к другу, их плечи содрогаются от рыданий. Магдалина, мать Питера, утыкается лицом в грудь мужа, ее пальцы судорожно впиваются в его тунику, словно она пытается вырвать боль из собственного сердца и похоронить ее в нем. Питер был их старшим сыном, несомненно, горячо любимым. Я снова перевожу взгляд на очертания тела в корзине и тяжело сглатываю, вспоминая, как он выглядел вчера. Словно бледная ягода, иссохшая на солнце. Чуть ниже ребер разливается глухая пустота.

Я заставляю свои ноги идти к Гончарам, держа голову как можно ниже, чтобы меня не заметил Ярек. Из-за сковавшего меня страха я едва не лишаюсь дара речи, но мне необходимо поговорить с ними.