— Мне так жаль, — произношу я, и мой голос срывается, когда я встаю рядом.

Магдалина поднимает на меня пустые глаза, ее губы приоткрываются, словно она хочет что-то сказать, но слова не идут. Шоджи, ее муж, откашливается; его голос звучит хрипло и глухо:

— Питер просто пошел за инструментами. Только за инструментами. Он проделывал это десяток раз с тех пор, как нам пришлось покинуть наш район. Десяток раз, и никогда ничего не… — Его речь обрывается рыданием, тело словно складывается пополам, рушась изнутри. — Я сам попросил его сходить туда.

Что-то внутри меня окончательно раскалывается. Я ищу глазами Ярека. Его нигде не видно. Как и Мизии.

— Совет сказал нам, — едва слышно шепчет Магдалина, и ее голос сочится невыразимой мукой. — Они сказали, что его нужно закрыть… из-за того, что с ним сделал зверь. — Ее взгляд испуганно метается к корзине, лицо искажается от боли.

Мои щеки горят огнем. Я онемело киваю.

Голос Судьи взмывает ввысь, над площадью разносится гимн, слова которого одновременно древние и умиротворяющие. Толпа подхватывает мотив, сливаясь в едином хоре общей скорби. Пока мы поем, Ярек поднимается на помост к Судье, его руки уверенно и быстро ложатся на планшет. Он нажимает на экран, и корзина начинает свой подъем по Вратам Эдема, с тихим жужжанием устремляясь к небу.

Выше, выше, выше — подъемник работает идеально, даже несмотря на отсутствие выломанного куска защитной панели. Внезапное озарение бьет меня как разряд тока: так вот почему кресло Альберта способно парить! Он не просто украл солнечную батарею — он похитил фрагмент наших самых священных технологий! Но вспышка раздражения тут же тонет в новой волне горя, пока я наблюдаю, как останки Питера исчезают в вышине, поглощенные хмурым утренним небом.

Все кончено. Еще одного ребенка Долины больше нет.

Глава 22

Я возвращаюсь к Цзы, чтобы вместе пойти в часовню, как это и заведено у семей в Долине.

Нас с детства учат, что наша часовня была возведена из мрамора, добытого за океаном — огромным массивом соленой воды. Скромные мазанки, выстроившиеся вдоль площади, выглядят на ее фоне убогими тесными коробками.

Самая впечатляющая деталь часовни — ее башня, взмывающая вверх почти на четыре этажа, что вдвое выше любого другого строения внутри Стены. Внутри, за окнами из витражного стекла, скрывается массивный колокол. В священных лучах Солнца эти стекла полыхают багровым, зеленым и золотым.

Ярек и Мизия возглавляют наше шествие вверх по каменным ступеням, окруженные гулом сотен голосов — вся деревня чинно тянется внутрь. Они оба держатся подчеркнуто прямо и зажато. Я замечаю, что Гриффон идет точно так же, и тут же инстинктивно расправляю плечи, пытаясь соответствовать.

Кто-то в толпе толкает меня, я теряю равновесие и налетаю на Гриффона. Он резко отпрядывает. Я конфузливо втягиваю голову в плечи, привычным жестом дергая прядь волос вперед, чтобы скрыть ту сторону лица, где алеет родимое пятно. Мой нареченный не выносит даже случайного прикосновения ко мне.

Мне должно быть плевать на то, что я внушаю ему отвращение, но мне не плевать, и это начинает злить. Я оборачиваюсь, чтобы испепелить взглядом того, кто меня толкнул, и вижу Ээро. Его волосы гладко зачесаны назад, но вихор на макушке все равно вырвался и торчит торчком, болезненно напоминая мне о Джонасе. Я силой вытравливаю эту мысль из головы.

«Прости», — одними губами произносит Ээро.

Я коротко киваю.

Формально мы вольны садиться куда угодно, но со временем каждый Дом закрепил за собой определенный пятачок. Службы могут длиться до четырех часов, и случаи, когда кому-то требуется срочная медицинская помощь, не редкость, поэтому Аптекари испокон веков занимали задние ряды. Оттуда удобнее всего наблюдать за соседями.

Стражи же всегда занимают самую первую скамью.

Когда мы шествуем по центральному проходу, меня охватывает нечто вроде страха сцены. Я замечаю дядю Ричарда, который пытается поймать мой взгляд и ободряюще улыбнуться, но мне слишком паршиво, чтобы улыбнуться в ответ. Мы доходим до самого алтаря. Ярек садится с краю, у прохода, затем Мизия, следом Гриффон, и, наконец, я. Нас отделяет меньше пятнадцати футов свободного пространства от подиума, где в ярко-красных облачениях стоят Судья, ее муж и трое их детей.

Когда все расселись и в часовне воцарилась тишина, глубокая, как сон, Судья начинает говорить. Ее голос гулко разносится под сводами:

— Приветствую всех. Мне отрадно видеть ваши лица в этот святой день, когда мы собрались, чтобы прославить нашу жизнь, нашу любовь и нашу общину, особенно после столь тяжелой утраты. Прежде чем я начну, есть ли у кого-нибудь объявления?

Обычно это самая короткая и приятная часть службы. Жители делятся новостями о рождениях и бракосочетаниях, сообщают о разных бытовых мелочах, ведь воскресная служба — наша единственная регулярная встреча. Почти всегда отсюда звучат хорошие вести, но когда Мизия поднимается со своего места, Гриффон рядом со мной заметно каменеет.

Он что-то знает?

Мизия поворачивается к прихожанам, ее лицо сурово и непреклонно:

— Я хочу объявить, что мой сын Гриффон сочетается браком с Роуз Оллгуд сегодня, прямо здесь, в часовне.

У меня отвисает челюсть.

Гриффон подскакивает как ужаленный.

— Нет! — кричит он на всю часовню.

Его мускулы напряжены, каждая линия тела дышит яростью, щеки пылают, а грудь тяжело вздымается. Он никогда не выглядел более живым — и более невыносимо красивым, — и от этого укол его публичного отказа бьет еще больнее.

За спиной кто-то прыскает со смеху. Марина? Внутри у меня все горит от стыда. Если бы от унижения можно было умереть, я бы уже валялась мертвой на этом мраморном полу. А потом воскресла бы, чтобы утащить Гриффона за собой в преисподнюю.

Последние крупицы детской привязанности, которые я еще лелеяла к нему, окончательно и безвозвратно выгорают дотла. И я ловлю себя на мысли, что даже рада этому. Так проще. Так чище.

Мизия резко разворачивается к сыну, ее глаза сужаются в щелки:

— Она твоя нареченная.

Даже сквозь пелену собственного позора я отчетливо вижу, как гневно перекосило челюсть Судьи у алтаря. Она единственная Верховная Жрица, которую я знаю. Ее дети и муж руководят пением гимнов и зажигают свечи, они оказывают поддержку и дают советы вне стен церкви, но только она имеет право проводить таинства.

— Не тебе назначать свадьбы, Артемизия Цзы, — чистый, звенящий голос Судьи разносится над притихшей толпой.

Поскольку Гриффон все еще стоит, мне отлично виден Ярек. Его рука медленно ползет к ножу с перламутровой рукоятью на поясе, и я вздрагиваю, вспоминая кровь, хлеставшую из обрубка пальца Венди. Судья, должно быть, тоже замечает это угрожающее движение, ее губы сжимаются в тонкую линию, но голос остается твердым.

— Для подобного торжества необходимы соответствующие приготовления, — продолжает она, выпрямив спину. — Наши предки были мудры, вплетая строгий порядок и празднества в наши будни. Мы не станем нарушать их устои. — Она сужает глаза, задавая вопрос, который в нашей общине звучит почти как приговор: — Или ты сомневаешься в воле наших благословенных Основателей?

У меня под ложечкой засасывает. Мизия переглядывается с Яреком. Я не замечаю никаких мимических изменений на его лице, но она, должно быть, считывает какой-то одной ей понятный знак, потому что ее воинственная поза едва заметно смягчается.

— Простите меня, — произносит Мизия, глядя на Судью. Ей каким-то образом удается сделать так, что ее покорность звучит как завуалированная угроза. — Вы, безусловно, правы. Пожалуй, стоит подождать еще пару погожих, солнечных дней, чтобы провести свадьбу. Благословить ее истинным триумфом.

Она опускается на скамью, Гриффон тоже садится, пряча лицо в ладонях. Судья буравит Мизию тяжелым взглядом еще три долгих удара сердца, прежде чем начать проповедь с традиционных слов: «Омытые Солнцем, укорененные в Почве, напоенные Небом…»