— Не бойся меня так, дитя. Я не кусаюсь. — Когда он улыбается, чрезмерно острые клыки опровергают его слова. — Налей-ка мне этого рагу. Давненько я не ел нормальной еды под этой крышей.

Всех детей в черте Стены учат готовить, делать заготовки и вести хозяйство. Если никто из семьи Цзы этим не занимается, то исключительно по собственному выбору, а не по незнанию. Я поворачиваюсь к плите и накладываю ему щедрую порцию. На задворках сознания вспыхивает тревожная мысль: не стоило добавлять слабительное в конджи. Это было малодушно и, что хуже всего, могло подвергнуть меня опасности. К тому же, это не вернет Венди ее палец.

— Ты копаешься как глупая овца, девчонка, — цедит он. — Живее накрывай.

После этих слов все мои сомнения испаряются без следа. Я с глухим стуком ставлю дымящуюся миску на стол.

— Да пребудет всегда в избытке.

Он тяжело опускается на стул. В комнате воцаряется тишина, нарушаемая лишь стуком ложки и чавканьем — он заталкивает конджи в рот с такой скоростью, словно кто-то собирается отобрать у него еду. Я нарочито медленно вожусь у плиты, проклиная правила приличия, которые обязывают домочадцев разделять трапезу, если они не заняты на работе.

Пока я тяну время, в мыслях всплывает образ Джонаса. Ярек ведь даже не знал моего брата-близнеца. Он без тени сомнения приговорил его к смерти на вершине Стены. Мой взгляд падает на нож у него на поясе, и я вспоминаю оленя, которого потрошила сегодня утром. Сколько времени мне понадобится, чтобы выхватить этот клинок из ножен и вонзить его Яреку прямо в горло?

Роуз! — я мысленно вскрикиваю, пугаясь собственных мыслей.

— Это что, яблоко? — Ярек поднимает на ложке кусочек плода, разглядывая его в тусклом свете, пробивающемся сквозь окно.

Я вздрагиваю, все еще не придя в себя от кровожадных фантазий.

— Да, — я с трудом сглатываю слюну и заходись в кашле, поперхнувшись. — Нашла одно на земле. Не хотелось переводить сладость.

Когда его глаза вновь устремляются на меня, я прикусываю язык. Технически я не солгала.

Ярек внезапно ерзает на стуле. Неужели скользкий вяз уже начал действовать? Но нет — он просто запускает руку в карман и достает серый лоскут ткани размером не больше ладони.

— Если тебе хочется настоящей сладости, попробуй вот это. — Он кладет лоскут на стол и разворачивает его. Внутри оказываются четыре дюймовые трубочки из цветного стекла: красная, фиолетовая, зеленая и такого оттенка синего, какого я никогда прежде не видела.

— Давай, — подмигивает он. — Это зу-зу.

Помня о том, что я сама подмешала в его тарелку, мне меньше всего хочется пробовать то, что предлагает он. Но тяжелый, непреклонный взгляд его челюсти ясно дает понять: это приказ.

Я тянусь к зеленому кусочку, пораженная его цветом. Он яркий и чистый, словно витражное стекло в часовне. Запаха у него нет. Я кладу его в рот и зажмуриваюсь от подступившего восторга. Это концентрированная, медовая сладость кленового зу-зу, смешанная с какой-то кислинкой, от которой вкусовые рецепторы пускаются в пляс.

— То-то же, — вкрадчиво мурлычет Ярек. — Называется «ранчо-конфета».

Странное название.

— Это Пекари такое делают? — Я вынимаю конфету изо рта, с изумлением рассматривая блестящее зеленое лакомство. Бабушка будет в восторге.

— Это секрет между нами, — подмигивает он. — Кое-что, над чем работают некоторые из нас. Никому ни слова.

Это звучит неправильно.

— Но вы же поделитесь с остальными? Когда у вас будет достаточно?

Он тихо посмеивается:

— Разумеется. Какое же у тебя чуткое сердце. — Его лицо внезапно становится серьезным. — Твоя мать тоже была доброй. Знаешь, мы с Генриеттой были друзьями.

Мне категорически не нравится, как имя моей мамы звучит из его уст. Она никогда не упоминала Ярека, насколько я помню.

— Ген была особенной, — продолжает он, и его черты лица на миг смягчаются, а затем искажаются чем-то, что я готова принять за искреннюю скорбь. — Умная, бесстрашная, поразительная. — Его взгляд резко переключается на меня. — Ты унаследовала от нее что-то, кроме внешности?

Водопроводчик сегодня говорил нечто подобное, но от Ярека это звучит совсем иначе. Его слова, его интонация… мне до безумия хочется, чтобы на мне сейчас было надето еще как минимум два слоя одежды. Я поднимаю руки, чтобы потереть покрывшуюся гусиной кожей кожу, но вовремя останавливаюсь на уровне талии, просто обхватив себя за локти. По какой-то причине я не хочу, чтобы он видел, как сильно он меня напугал.

Сладость на языке мгновенно сменяется горечью. Так вот от чего мама и бабушка пытались меня защитить, умоляя не привлекать к себе внимания?

— Моя мать была намного мудрее, чем я когда-либо буду, — роняю я.

Он рассеянно кивает, после чего переводит тему так резко, что у меня начинает кружиться голова:

— Расскажи о своих знаниях. Ты разбираешься в травах, медицине, приготовлении снадобий. Смогла бы ты создать состав, от которого растение увянет так же быстро, как расцветает от удобрений?

Странный вопрос. То, как пристально Ярек вглядывается в меня, заставляет мою кожу покрываться мурашками.

— Думаю, смогла бы, хотя Химики справились бы с такой задачей куда лучше.

Он собирается что-то добавить, но в этот момент дверь открывается, и в дом вваливаются Мизия и Гриффон, принося с собой запах улицы и сырости. На щеке Мизии красуется уродливая припухлость — глубокая, воспаленная царапина. Гриффон выглядит настороженным, его антрацитовые глаза так и снуют между отцом и мной.

— Опоздали к первому нормальному обеду за целую вечность, — Ярек откидывается на спинку стула. — Ну и парочка. Садитесь и узнайте, какова еда на вкус на самом деле.

Не знаю, кого именно он пытался задеть — домашние обязанности должны делиться между ними тремя, — но его слова явно бьют по живому.

— Что это? — сухо спрашивает Мисиа.

— Конджи из дикого риса, — отвечаю я, изо всех сил подавляя профессиональный аптекарский рефлекс предложить обработать ее рану.

— Пахнет не как обычный рис, — она подозрительно косится на плиту.

— Я добавила травы.

— Возможно, ты слышала о таких, — вставляет Ярек. — Они придают еде вкус.

А, так готовить здесь должна была Мизия. В школе на уроках истории нам рассказывали о канувшем в лету культурном укладе прошлого, когда женщины несли основное бремя домашних забот. Это казалось дикостью, учитывая, что партнеры вкладывали равные силы в свои ремесла, но в старой истории вообще мало что поддавалось логике.

— Полегче с мамой, — грубо обрывает отца Гриффон. — Она сказала, что ей пришлось прикончить… — он бросает на меня быстрый взгляд, — …еще одно животное.

Лицо Ярека мгновенно наливается багровым цветом. Он резко подается вперед и замахивается кулаком на сына. Гриффон успевает уклониться от удара, но оказывается намертво прижат спиной к стене.

— Ты прекрасно знаешь, что не смеешь указывать мне, что делать, — цедит Ярек опасно низким голосом, не опуская занесенную руку.

И они так проводят каждый ужин? — мелькает у меня первая мысль. Второй становится мимолетная тревога за Гриффона. Но привычка переживать за него должна когда-нибудь пройти, верно? Я заставляю себя мысленно прокрутить кадр, где он швыряет Джонаса в Сборочную корзину, и это мгновенно отрезвляет. Я продолжаю наблюдать за этой безобразной семейной сценой Цзы с холодным, почти хирургическим бесстрастием.

— Этого следовало ожидать, — спокойно произносит Мизия, расстегивая пояс с мечом.

Я издалека изучаю ее травму: двухдюймовый порез, достаточно глубокий, чтобы наложить пару швов. Похоже, за Стеной действительно появилось то, с чем им приходится сражаться. Неужели я ошиблась, решив, что Питера убил человек, а не зверь? Но какое существо способно оставить те раны, что я видела на его теле?

Она небрежно бросает пояс на спинку стула и заканчивает мысль:

— Отличная тренировка перед важным днем.

Холодный липкий страх медленно сползает по моему позвоночнику. Важный день. Что, во имя Стены, это значит?