От его недавнего хорошего настроения не осталось и следа.

Я не настолько глупа, чтобы тешить себя иллюзиями, будто мы теперь близки. Неприязнь Гриффона ко мне пустила слишком глубокие корни, да и моя собственная росла не по дням, а по часам. И все же, по пути в деревню меня не покидает надежда. Я уже не так одинока, как сегодня утром.

Этого чувства почти достаточно, чтобы заглушить в мыслях угрозу Мизии:

«И чтобы к полудню обед на всех был готов, не то что вчера. Заставишь нас ждать — пеняй на себя».

Заметив чабрец и орегано, растущие на открытой полянке у самого ручья, я на бегу срываю несколько веточек, мысленно ругая себя за то, что утром даже не заглянула в кухонные шкафы. Но откуда мне было знать, как повернется день? Остается надеяться, что у Цзы найдется хотя бы дикий рис, лук, чеснок и сельдерей. С этими травами я смогу состряпать быстрый и вкусный конджи, если растолку рис перед варкой. Блюдо получается особенно хорошим, если добавить немного сладости, чтобы сбалансировать плотность зерна, но рассчитывать на мед в доме Цзы не приходится.

Я мчусь сквозь чащу, до боли желая поговорить с Джонасом, рассказать ему о своем дне, о том, что я узнала, и о том, что у меня скоро могут появиться друзья. Моя цель прежняя — выяснить, кто убил маму, и очистить имя брата, — тут ничего не изменилось, но, возможно, мне больше не придется нести это бремя в одиночку.

Спустя несколько минут бега в указанном Гриффоном направлении до моих ноздрей доносится родной запах дровяного дыма, ушей достигает приглушенный стук молота из новой кузницы, а впереди брезжит просвет в лесной темени. Я приближаюсь к деревне. Слава Стене. Могу только представить, какие мелкие пакости уготовила бы мне Мизия, вернись она домой в мое отсутствие.

Я чувствую гордость за то, чего только что добилась, возможно, даже слегка задираю нос. Я едва узнаю человека, в которого превращаюсь, но мне кажется, эта новая версия меня начинает мне нравиться.

Я уже собираюсь выйти на опушку, как вдруг звук в двадцати-тридцати футах слева заставляет меня замерсти как вкопанную. Альберт снова выслеживает меня? Но тут мелькает серая тень, и из зарослей выходит юная Венди из Дома Водопроводчиков. Я ныряю за вяз, чтобы понаблюдать. Я плохо знаю эту девочку: ей лет девять или десять, она маловата для своего возраста и кажется очень робкой.

Как и мне, ей совершенно нечего делать в лесу.

Она замирает, принюхиваясь, словно дикий зверек, и вдруг замечает нечто, отчего испускает полный ужаса писк. Я перевожу взгляд туда же, радуясь, что меня скрывает густая листва. Кровь стынет в жилах: к ней на лошади трусит Ярек, и лицо его чернее тучи.

Если бы Венди не вышла из леса первой, я бы натолкнулась прямо на него! Меня бы высекли и, скорее всего, заперли под замок. Ноги подкашиваются от облегчения. Именно поэтому мне требуется несколько секунд, чтобы заметить корзину с яблоками в руках маленькой Водопроводчицы.

Проклятье! Что она натворила?

Я присутствовала на родах Венди вместе с бабушкой. Плод шел ногами вперед; бабушка тогда была благодарна мне за помощь. Роды длились много часов, и когда Венди, наконец, появилась на свет, она была синей. Бабушка била ее по ягодицам, пока малышка не закричала. Мы все тогда плакали от радости.

Венди — желанный ребенок, любимый ребенок. Ребенок, который знает правила.

У нее не должно быть этих яблок.

Я еще сильнее вжимаюсь в кору дерева.

Ярек подносит к губам висящий на шее свисток. Раздается пронзительный визг, и уже через пару секунд рядом объявляется Леонидас — конь молодого стража фыркает и бьет хвостом. Не знаю, почему я испытываю облегчение от того, что Гриффон не мог явиться на этот зов.

— Неси сюда яблоки, девчонка! — кричит Ярек, спешиваясь. Голос можно было и не повышать — он стоит в десяти футах от нее.

Она падает на колени, но не в знак протеста, а от дикого страха. Ее бьет такая крупная дрожь, что это видно даже из моего укрытия. Девочка бросает взгляд через плечо — движение кажется непроизвольным. Я смотрю в том же направлении. Грудь сдавливает спазм: в листве прячутся брат с сестрой из Дома Стекольщиков.

Должно быть, это была просто глупая детская игра, спор — пробраться в лес и набрать плодов. Все трое оказались храбрее, чем я в их возрасте. Да что там, они храбрее, чем я сама еще сорок восемь часов назад.

— Простите, — лепечет Венди. — Я несла их, чтобы поделиться, честное слово. — Ее голос срывается. — У нас не было ничего сладкого с самой… — Она едва не произносит «свадьбы», моей свадьбы, но вовремя прикусывает язык.

Ярость Ярека растет. Я вижу это по его лицу, хотя говорит он вкрадчиво и тихо:

— Неси их сюда, — повторяет он, и эта нарочитая, размеренная мягкость заставляет волоски на моей коже встать дыбом. — Ты ведь не была настолько глупа, чтобы набрать их в эвакуированном саду? Если так, ты могла подцепить Векс.

Она мотает головой, и я вижу, каких усилий ей стоит снова не посмотреть на друзей.

Только не выдавай их!

Венди поднимается на ватных ногах и преодолевает разделяющее их расстояние. Голова ее покорно опущена, словно она приближается к древнему монарху.

Это зрелище оставляет мерзкий осадок. В Долине мы все равны.

Венди опускает корзину перед Яреком.

— Выбери одно для меня, — приказывает Ярек. — Самое сладкое, что у тебя есть, дитя.

Она стоит ко мне спиной, а лицо Ярека скрыто тенью, так что я не вижу их лиц — только физиономию Леонидаса, остающегося в седле. Его рот расплывается в горькой, торжествующей ухмылке.

Мне стоит колоссальных усилий не выскочить из кустов и не содрать это спесивое выражение с его лица. Но мое появление сейчас никак не смягчит ее участь, а лишь гарантирует наказание мне самой. Да и что ей грозит? Она ведь ребенок. Обычная детская ошибка. Никто не станет пороть девочку ее лет. Возможно, этот случай даже заставит Ярека вернуть Окружение.

Так назывался наш прежний метод правосудия — то, как мы поступали до появления позорных столбов. Мы вставали кольцом вокруг провинившегося, говорили с ним, пели и делились воспоминаниями о том, за что мы его любим, направляя человека обратно к той его лучшей версии, которую мы знали. Это была реакция на проступок, призванная восстановить гармонию, а не причинить боль. Как хорошо было бы вернуться к этому!

Внезапный ужас пронзает внутренности, когда я ловлю себя на этих мыслях. Я снова уговариваю себя жить тихо, не высовываться и следовать правилам. Эта привычка въелась так глубоко, что работает на уровне мышечной памяти. Если я хочу быть достойной доверия моих новых товарищей, я обязана защищать тех, кто нуждается в помощи, чего бы мне это ни стоило.

Я расправляю плечи.

Я уже делаю шаг из-за деревьев, когда чья-то рука мертвой хваткой вцепляется в мое запястье. Это Ээро. Лицо его бледно, указательный палец прижат к губам. Тсс.

Я отчаянно мотаю головой. Мы не можем бросить ее одну!

Но Ээро не выпускает меня. Пытаясь беззвучно вырваться из его хватки, я не свожу глаз с Венди. Она копается в корзине, выбирая лучшее яблоко для Ярека. Мое сердце разрывается от вида этой детской невинности.

Когда она протягивает плод, это оказывается идеальный красный шар. Мне невольно вспоминается старая сказка. Я пытаюсь судорожно вспомнить, чем там все закончилось, когда Ярек совершает молниеносное движение. Секунду назад его нож с перламутровой рукоятью покоился на поясе, а в следующий миг он уже бликует на полуденном солнце, отсекая палец Венди.

Ребенок испускает истошный крик агонии и роняет яблоко; кровь хлещет из раны, щедро орошая иссушенную землю.

Мои ноги подкашиваются, я мгновенно забываю о борьбе с Ээро.

— Око за око, нарушительница, — негромко, пугающе мягко произносит Ярек. — Ты расскажешь всем, что воровала у Долины, и именно поэтому лишилась пальца. Пусть увидят, что бывает с теми, кто идет против правил.

Ярек вытирает клинок о плащ, после чего вскакивает в седло и пускает коня вскачь. Лео следует за ним, и оба Стража уносятся в сторону конюшен.