— Что здесь произошло? — спросил Дэвид. Отец Саймона и Марины был тихим, проницательным человеком. Он смотрел на меня так, словно заранее знал, что я собиралась переступить закон.

— Моя бабушка заболела, а Роуз просто дала ей умереть! — в слезах закричала Сальватора.

Манола шагнула вперед и отвесила дочери звонкую пощечину. Хлест. Рот Сальваторы округлился от шока, а на щеке белым пятном проступил очертание материнской ладони.

Я подхватила свой чемоданчик и попятилась к двери, пытаясь скрыться от ненависти и чувства предательства, застывших в глазах Сальваторы. Не было никакого смысла говорить ей, что Амину невозможно было спасти, даже будь у меня антибиотики с самого начала. Сал бы меня не услышала.

Она потеряла бабушку и решила, что виновата в этом я.

Именно после того случая я начала втайне носить инсулин Ананси из Дома Ткачей, подсовывать нитроглицерин прабабушке Беате Гончару и контрабандой доставлять таблетки из ивовой коры седовласому Гефесту Водопроводчику, у которого были проблемы с сердцем и чьи скрюченные артритом руки кричали о целой жизни, отданной служению Долине. Только те, кому я помогала, знали о моих делах. Я не могла рискнуть и рассказать даже Джонасу, боясь, что в случае моей поимки его сочтут соучастником.

Сальватора все еще буравит меня взглядом. Что ж, ей я точно ничего не скажу.

— Роуз, — прерывает тишину Мерил. Ее голос — низкий и с легкой хрипотцой — идеально подходит для Артистов. — Что ты здесь делаешь?

Она делает шаг вперед, словно собирается пожать мне руку или обнять. Это высокая девушка с губами почти в тон коже и темно-каштановыми волосами под цвет глаз. Она со всеми ласкова и дружелюбна, даже со мной.

— Он привел меня сюда, — буднично отвечаю я, указывая на Альберта. Тот не отпирается, что я расцениваю как подтверждение. — А вы что здесь делаете?

Она виновато смотрит на свои мыски.

— Я обучаю их ближнему бою, — берет слово Гриффон.

Его голос звучит обыденно, будто он только что не признался в нарушении закона, столь же незыблемого, как и запрет на лечение стариков.

К своему удивлению, вместе с шоком я чувствую укол жгучей ревности. Я-то наивно полагала, что, если не считать школы или обеда на площади, все мы общаемся исключительно со своими собратьями по Дому, выполняя свои обязанности. Особенно после нападений животных, Векса и введения продовольственных карточек. Горько осознавать, что они собирались здесь без меня. Не то чтобы я ждала приглашения, но все же.

— Пожалуйста, сделай лицо попроще, будто не хочешь сварить из меня целебную настойку, — бросает Гриффон, и уголок его губ дергается. А затем, словно отмахиваясь от назойливого насекомого, он качает головой и поворачивается к Реатхе. — Куда деть оленя?

— На улицу, — сухо отвечает она, выступая вперед. — Надо же, какой насыщенный выдался денек. Кто-нибудь хочет чаю?

Ээро, Сальватора, Мерил и Оскар послушно идут за ней в жилую зону, протискиваясь мимо меня с опущенными глазами. Я же упрямо шагаю за Гриффоном, который направляется к подножию могучего дуба.

— Ты знал, что Химики прячутся здесь, — обвиняю я его. — И что ты после этого наговорил мне у Врат Эдема? — Я понижаю голос и комично развожу руками, передразнивая его позу. — «Правила созданы для того, чтобы их соблюдать, Роуз, и моя работа — следить за этим».

Он презрительно усмехается, сбрасывая тушу оленя на землю. На его поясе намотана тонкая, но прочная пеньковая веревка. Он разматывает ее и связывает задние копыта животного. Закрепив узел, он перебрасывает другой конец веревки через массивный сук в нескольких футах над землей и с глухим кряхтением поднимает тушу в воздух. Сухие бурые пятна на земле под деревом красноречиво говорят о том, что он занимается этим далеко не в первый раз.

Я настолько взвинчена, что толком даже не разглядела добычу.

Наш рацион внутри Стены по большей части энтотарианский — вегетарианская пища с добавлением съедобных насекомых ради белка и питательных веществ. Мясо животных приберегается исключительно для праздничных дней, и обычно его пускают на рагу или мясные пироги, чтобы каждый мог получить хотя бы по кусочку — и чтобы можно было разжевать жесткие куски старого домашнего скота. Но этот олень великолепен: в самом расцвете сил, его шерсть коричневая и лоснящаяся в лучах лесного света.

— Ты убил его, — произносит я, глядя на перерезанное горло.

Мне кажется, он проигнорирует реплику, но он отзывается:

— У него уже была сломана нога. Думаю, в яму провалился.

Я присаживаюсь на корточки, чтобы рассмотреть получше, и вижу, что он прав. Противоестественный угол указывал на перелом, который я не заметила из-за хлынувшей из шеи крови. Я мысленно оплакиваю оборвавшуюся жизнь. Пусть ты вернешься в ту самую Почву, из которой вышел.

— Ты избавил его от мучений, — бормочу я, поднося руку к собственному горлу. — Почему бы не отнести его в деревню?

Альберт выезжает из пещеры, за ним тянутся остальные, держа в руках дымящиеся кружки. Гриффон даже не удостаивает их взглядом.

— Они не станут скучать по тому, о чем даже не знают. — Он завязывает финальный узел на веревке. — А Химикам нужно как-то выживать, и они нужны нам.

— Лекарства, — догадываюсь я. Ну конечно. Пусть Дом Химиков и считает, что должен был исчезнуть ради собственного спасения, они все равно продолжают заботиться об остальной общине. Наше чувство долга высечено на подкорке. Дом Аптекарей нуждается в Химиках для производства антибиотиков и вакцин, Дом Фермеров использует их составы для борьбы с сорняками, а вся деревня зависит от их силиконовых герметиков для сохранения запасов еды.

— Ну да, лекарства, — с ядом в голосе выплевывает Сальватора. — В Долине все еще остались люди, которые предпочитают спасать, а не убивать.

— Это несправедливо, Сал, — заступается Мерил. Она ставит свою кружку на камень. Хотя она стоит поодаль от Ээро, своего нареченного, мне кажется, они идеальная пара. Оба такие приятные. Возможно, когда-нибудь они даже полюбят друг друга. — Роуз спасла немало жизней.

— А другие умирали под ее присмотром, — отрезает Сал, буравя меня взглядом. — И все потому, что ей жизненно необходимо следовать правилам.

Мне нечего на это ответить. Заявить во всеуслышание о моих тайных визитах к старикам — значит подвергнуть опасности тех, кому я помогаю. Мерил, Оскар и Ээро смотрят на меня с чем-то похожим на жалость. Лицо Сал куда менее благосклонно.

Внезапно меня накрывает волна первобытной эмоции, которую я не сразу могу распознать: это одиночество. Теперь, когда Джонаса не стало, у меня никого не осталось, и я понятия не имею, как заставить этих людей стать моими друзьями.

— Зачем вы тренируетесь? — спрашиваю я, пытаясь переварить все, что узнала за это утро. — Чтобы помочь Стражам, если…? — Но я теряю нить мысли.

— Мы думаем, что что-то приближ… — начинает Ээро, но Сальватора заставляет его замолчать одним лишь суровым взглядом.

— Это секрет, — отрезает она. — Верно, Гриффон?

С удивлением я обнаруживаю, что он стоит прямо у меня за спиной. Чувствуя, что вот-вот расплачусь, я намеренно повышаю голос и резко разворачиваюсь к нему лицом:

— Значит, теперь ты готов пойти против закона и собственных родителей? — спрашиваю я. — Но когда речь шла о спасении жизни Джонаса, ты этого не сделал? — Я швыряю это обвинение как яд, позволяя своей боли выбирать слова.

В его глазах вспыхивает ярость.

— Мы с родителями стремимся к одному и тому же, — выговаривает он ледяным, предупреждающим тоном. — К безопасности жителей Долины. Мы просто не всегда согласны с тем, как именно этого достичь. А ты сама всегда поступала в точности так, как от тебя ждали твои родители?

Жестокие слова в адрес двух покойников.

Мои ноздри раздуваются, и я с силой тычу пальцем ему в грудь:

— Мой отец научил меня вырезать аппендикс, который вот-вот лопнет, а мама показала, как выращивать и перерабатывать травы в спасительные лекарства. И если я все правильно поняла, ты не против, чтобы я отступила от их методов, когда страдать будешь лично ты?