Я бросаюсь к телу, вокруг которого они сгрудились. Мальчик-подросток лежит на спине, его лицо застыло, обращенное к небу. Поза неестественна — конечности вывернуты, торс перекручен, — но мое внимание приковывает его цвет.

Вернее, полное его отсутствие.

Его кожа выглядит мертвенно-бледной: восковая, истонченная, как пергамент, она плотно обтягивает контуры костей. Склеры его широко раскрытых глаз, обычно белые, помутнели и приобрели болезненный серый оттенок — явный признак гипоксии. Губы намертво сведены, обнажая зубы в гримасе, похожей на застывший крик. Но финальным аккордом ужаса стали его руки: пальцы скрючены в судорожных контрактурах, ногти обломаны и потемнели от крови — верный знак того, что в момент смерти он отчаянно цеплялся за что-то или скреб землю.

Рот мгновенно наполняется слюной, и мне приходится подавить подступивший к горлу ком желчи, когда я наконец узнаю лицо жертвы.

Святая Стена, это же Питер.

Питер часто страдал от ушных инфекций. Он учился на шесть классов младше нас с Джонасом и обожал дурацкие шутки. Друзья звали его Поттером — шутливая игра с его фамилией и ремеслом. До этого дня его щеки оставались розовыми и округлыми, еще не успев обрести взрослые, угловатые очертания.

Я знаю этого мальчика, и он умер мучительной смертью.

Что-то в этой жестокости заставляет меня вспомнить тело моего отца, хотя характер увечий совершенно иной. Если отец был весь покрыт багровой, сочащейся кровью, то труп Питера выглядит так, словно из него выжали все соки до капли. На самом деле я не вижу ни единого кровавого следа, а грязь на брусчатке позади него взрыта длинными полосами.

Питер погиб не здесь.

Кто-то или что-то притащило его сюда уже после смерти.

— Он мертв? — спрашивает Ярек.

Я выдавливаю из себя хриплый звук:

— Да.

— Э-э-это… — Глава Дома Каменщиков умолкает, словно не в силах произнести имя.

— Это Питер Мартинес, — подтверждаю я, насильно переключая разум в аптекарский режим.

Неро и Александра смотрят на несчастного мальчика, их лица искажены скорбью. Губы Ярека вытягиваются в тонкое, как лезвие ножа, подобие линии. Я опускаюсь на корточки рядом с телом, собираясь с духом, прежде чем осторожно расстегнуть его рубашку и осмотреть раны.

Увиденное заставляет меня ахнуть.

На его груди зияют три колотые раны — точно такой же узор, который, как я убеждена, остался на теле моей матери. Ни следов укусов, ни царапин, ни крови. Это не было нападением животного.

Прежде чем я успеваю остановиться и подумать о последствиях, я озвучиваю мысль, которая буквально рвется наружу:

— В Долине орудует убийца, и это не мой брат.

Слова едва успевают сорваться с моих губ, как следует оглушительная пощечина. Мою голову резко отбрасывает в сторону, на языке расцветает металлический вкус крови. Рука Ярека все еще приподнята, когда я заставляю себя выпрямиться и посмотреть ему прямо в глаза. Его лицо по-прежнему остается абсолютно непроницаемым.

— Успокойся, — произносит он тоном, каким говорят с бьющимся в истерике, неразумным ребенком. — Это было нападение дикого зверя, как Леонидас и должен был тебе сообщить. И ты будешь твердить каждому встречному об опасности нарушения своих прямых обязанностей. В такие тяжелые времена всем надлежит проводить как можно больше времени в стенах собственного дома, в кругу семьи. Ты ведь согласна со мной?

Я смотрю через его плечо на остальных членов Совета. Они должны возмутиться этому абсурду, должны потребовать правды! Неро отводит взгляд в сторону, а Александра пристально изучает носки собственных туфель. Даже Леонидас делает вид, будто ничего не слышит.

Они просят — нет, приказывают — мне лгать.

— Это твой шанс доказать верность своей новой семье, Роуз, — вкрадчиво напевает Ярек. — Не заставляй меня пожалеть о принятом решении.

И в этот миг внутри меня рвется последний шов, последняя хрупкая нить доверия, которую я питала к нашему руководству, к нашей системе и ко всему, во что когда-то так искренне и слепо верила. Я неотрывно смотрю на тело Питера, и мой разум уже вовсю каталогизирует улики, выстраивает теории и намечает следующие шаги. Потому что теперь я уверена на все сто процентов. На нас охотится вовсе не тварь, как пыталась внушить Мизия, а человек.

А Совет его покрывает.

Я бреду обратно к Дому Цзы, не забыв забрать свой чемодан из переулка, где бросила его целую вечность назад — тогда, когда Марина подарила мне надежду, что Джонас может быть жив. По дороге я почти не чувствую ног. В голове бушует шторм, мысли сталкиваются на такой бешеной скорости, что я не в силах зацепиться ни за одну из них. Щека все еще горит там, где меня ударил Ярек. Нападение животного. Эти слова эхом отдаются в сознании — пустые, фальшивые и нелепые.

Я тру ладони об рукава, пытаясь унять дрожь, которая никак не связана с осенней прохладой. Вокруг меня деревня продолжает жить своей обычной, размеренной жизнью, словно мир не перевернулся навсегда. Мельник тащит мешки с зерном к пекарне. Из чьего-то окна доносится девичий смех. Вдалеке по улицам разносится резкий, звонкий стук зубила каменщика по камню.

Никто вокруг не видит этой гнили.

Слишком много насилия за слишком короткий срок — я чувствую, что буквально рассыпаюсь на части. Дыхание становится частым, прерывистым. Я заставляю себя переставлять ноги, не отрывая взгляда от маячащего впереди Дома Цзы. Мне нужно оказаться в безопасном месте, где я смогу наконец подумать.

Я испытываю колоссальное облегчение, обнаружив, что дома никого нет. Уж точно не я буду готовить обед для этого семейства.

Я взбегаю по лестнице на второй этаж, сгорая от жажды найти ответы.

И, кажется, я знаю, где их искать. После всего, что я увидела сегодня — столь чудовищного беззакония, что оно едва умещается в моей голове, — я окончательно убеждена: моя мать знала что-то очень важное.

Что-то, что стоило ей жизни.

Как же хорошо, что я нашла ее спрятанный дневник.

Глава 14

Я устраиваюсь на самом краю кровати Гриффона.

Когда я открываю мамин дневник, мне в лицо ударяет аромат засушенных трав. На этот раз я начинаю с самой первой страницы. Каждая запись выведена с безупречной точностью, каждое растение каталогизировано, каждое средство описано до мельчайших деталей. Но я здесь ради ошибок — намеренных неточностей, которые заметит только наметанный глаз. Первую я нахожу на седьмой странице. Я провожу пальцем по строчке: «Зубчанка рассеченная растет на песчаных, залитых солнцем полях». Но это неправильно. Зубчанка, обладающая перечным вкусом и способностью смягчать боль в горле, растет во влажных, тенистых лесах. Я сама собирала ее, ощущая пальцами сырость ее листьев.

Нахмурившись, я перечитываю ложную строку еще раз, медленнее. И тут я это замечаю. В английском слове «cutleaf» буквы e, t и a выведены чуть темнее остальных, словно мама прошлась по ним пером дважды. Я пристально вглядываюсь, и сердце мое трепещет. Переворачиваю страницу — красавка, та самая, где она написала, что растение безопасно для детей. Сердце глухо стучит. Буква o в слове «belladonna» едва заметно подчеркнута жирным. Не настолько, чтобы бросаться в глаза, если не искать намеренно, но система налицо. Я спешу к странице с наперстянкой, где уже видела ошибку, и с удовлетворением отмечаю, что буквы x и v почти неуловимо выделяются на фоне своих соседей.

Проходит немало времени, прежде чем я натыкаюсь на следующую явную ошибку. «Золотарник цветет ранней весной», — гласит запись. Неверно. Золотарник, обладающий чудесной способностью бороться с инфекциями и воспалениями, цветет в конце лета, выделяясь яркими желтыми перьями на фоне увядающей зелени. Пульс учащается, когда я вижу едва заметное отличие в букве r.

Я листаю дальше; края этой страницы совсем хрупкие — видать, ее открывали чаще всего.