— Ты знаешь! Ты знаешь, что за Пределом можно выжить! Как ты мог мне не сказать?!

Гриффон вынимает из ножен меч и делает вид, что осматривает лезвие.

— Это маловероятно.

— Но возможно? — требую я ответа.

Его челюсть вздрагивает. Он пристально смотрит на меня, затем на свой клинок.

— Я слышал, что это возможно, — наконец произносит он.

Марина сказала правду. Мне кажется, я вот-вот взлечу от этой мысли.

— Тогда я должна спасти Джонаса!

Я вскакиваю на ноги, но колени дрожат. Гриффон наклоняется ко мне. Я думаю, он хочет подать мне руку. Вместо этого он упирается указательным пальцем в место, где плечо соединяется с рукой, ловя меня на потере равновесия. Он толкает меня назад с тем же усилием, какое требуется, чтобы щелкнуть выключателем. Я снова плюхаюсь на задницу с глухим «ох».

— Ты слаба, — высокомерно бросает он. — У тебя нет сил, чтобы отправиться за Предел.

— Мне они и не нужны!

— Нет, — говорит он как отрезанное, — тебе нужен планшет. А он находится под защитой Совета.

Я прищуриваюсь, мысленно представляя шкафчик, куда Мизия убрала его.

Словно прочитав мои мысли, Гриффон усмехается:

— Даже не думай об этом. За планшетом следят в оба глаза с тех самых пор, как произошла та история с Химиками. — Веселье мгновенно исчезает из его взгляда. — И я лично сдам тебя, если заподозрю, что ты собираешься его украсть. Правила созданы для того, чтобы их соблюдать, Роуз. Моя работа — следить за этим.

Я все еще сижу на земле. Мне кажется, он воспринимал бы меня серьезнее, если бы я стояла, но я не хочу рисковать и снова оказаться на лопатках от его толчка. Поэтому я остаюсь на месте, чувствуя себя крошечной, как дождевая капля в реке.

Он всматривается в туманное, налившееся тучами небо.

— Даже если бы планшет свалился тебе в руки прямо сейчас, у него не хватило бы заряда для работы. В наши дни между использованиями требуется до трех дней под прямыми солнечными лучами.

Это похоже на то, что говорила его мать. Подозреваю, это правда. Тем не менее, во мне снова закипает, разрастаясь, ярость. Внезапно мне до безумия хочется ударить Гриффона в горло, точно так же, как часом ранее хотелось ударить его мать.

— Я могу подождать семьдесят два часа.

Он скрещивает руки на груди.

— Роуз, — негромко произносит он, — человеку понадобятся бездонное везение и пожизненная боевая подготовка, чтобы выжить там. У Джонаса, возможно, было первое, но второго у него точно не было. — Его голос прерывается так, что мне хочется зажать уши. — Мне жаль, Роуз, но он мертв.

Его глаза полны такой тоски и уязвимости, что я опускаю взгляд. Прошло много времени с тех пор, как я смотрела на Гриффона и видела в нем того самого мальчика, который приносит мне ромашки.

Гриффон возвращается к патрулированию, уверенный, что на сегодня с моими безумствами покончено. Его уход приносит облегчение. Это дает мне время осмыслить то, что я узнала.

Человеку понадобятся бездонное везение и пожизненная боевая подготовка, чтобы выжить…

Марина снова издевалась надо мной. В самый последний раз, клянусь. Та Роуз, которую она использовала как личную живую игрушку, умерла вместе с моей матерью. Эта Роуз полна гнева, и ей надоело жить тише воды, ниже травы. Тихое послушание моей матери после смерти отца — вечно опущенная голова, полное отсутствие вопросов к Совету, даже неспособность повысить голос — разве оно защитило ее или моего брата?

Я со всей силы бью кулаком по земле. Джонас не должен был попасть под Сбор Урожая. Ни в день моей свадьбы. Никогда. До самого конца он был молод, здоров и оставался добропорядочным гражданином.

Ведь так?

Да, проникновение в хранилище Хранителя Записей было нарушением правил, но этого явно недостаточно для Сбора Урожая. К тому же, Джонас был в хранилище прямо перед моей свадьбой, а корзина для Сбора Урожая была опущена еще до нашего появления. Кто-то с самого начала планировал, что туда ляжет тело.

Я закрываю глаза. Было что-то еще. Какими были его последние слова?

«Мы не те, кем кажемся».

Что бы это могло значить? Я вздыхаю от самой глубины души. Есть только один способ выяснить. При следующей попытке я обойду Марину и проберусь в ее подвал. Я обязана это сделать — ради Джонаса, ради мамы и ради всех жителей деревни, которые до сих пор в опасности, пока убийца разгуливает на свободе. Эта мысль возвращает мне хрупкое чувство цели, достаточное для того, чтобы подняться на ноги.

Я отряхиваю одежду, когда до меня доносятся приближающиеся шаги.

— Я уже ухожу, — огрызаюсь я в сторону Гриффона. — Дай мне секунду.

Но когда я поднимаю глаза, то вижу, что это не он.

Это Леонидас Хан, его обычно высокомерное лицо сейчас выглядит растерянным и обмякшим. Ему двадцать пять, Гриффону — восемнадцать, но они вместе росли, тренировались и всегда были близки. В детстве это кололо меня ревностью.

— Вот ты где, — произносит он напряженным голосом. — Ты должна идти со мной немедленно. Произошло еще одно нападение животного.

Глава 13

Леонидас вышагивает впереди меня, его плечи напряжены, а каждый шаг выверен и натянут как струна, словно он готов в любую секунду принять удар. Вскоре мы огибаем угол и выходим к границе Промышленного квартала. Здесь к кирпичным стенам все еще липнет гарь, пахнущая железом и горелым зерном, хотя никто не работал в этих стенах уже несколько месяцев.

Именно в Промышленном квартале и зародился Векс. Сначала он проявился в Доме Гончаров, а затем со скоростью лесного пожара перекинулся на Колесников, Бондарей и Кузнецов. В первую же неделю болезнь скосила два десятка жителей. Недуг начинался с синевато-серого оттенка кожи, за которым следовали кашель и лихорадка, быстро перераставшие в багровые, пышущие жаром волдыри, лопавшиеся прямо на теле. Обнажившиеся ткани оставались содранными до мяса, порой сочащимися. Отеки, спазмы в животе и рвота знаменовали финал. Шестеро наших пациентов погибли. Их тела унесли вверх, на Стену.

По совету моей матери Совет Старейшин ввел в этой зоне карантин, заставив общину покинуть близлежащие сады, пасеки, коттеджи и единственный колодец. Последнее, впрочем, не стало большой потерей: вода там отдавала оранжевым цветом и, сколько помню, всегда имела вкус ржавчины. Однако потеря продовольствия нанесла сокрушительный удар по общине; к тому же эвакуированные Дома не могли работать, пока им не предоставили временные укрытия.

И все же это было к лучшему — до тех пор, пока мы точно не установим, что представляет собой Векс и как он передается. В колодезной воде мы не обнаружили никаких бактерий, а сама болезнь не поддавалась лечению антибиотиками. Нам оставалось лишь уповать на то, что это был вирус, покинувший нас навсегда.

Что могло привлечь диких тварей в эту заброшенную глушь? И зачем Леонидас позвал меня — девушку, которая больше не принадлежит к Аптекарскому Дому? Я как раз набираюсь смелости, чтобы спросить об этом, когда мы огибаем последний угол и оказываемся в двадцати пяти футах от Стены.

От ужаса у меня перехватывает дыхание.

Там, на краю мощеной тропы, треугольником застыли члены Совета Старейшин — разумеется, Ярек, а также Неро Картер из Дома Фермеров и Александра Йевеле из Дома Каменщиков. Их темные мантии колышутся на ветру, а замысловатая вышивка на подолах ловит те крохи света, что пробиваются сквозь тучи.

А между ними лежит тело.

Этот состав Совета должен был сложить полномочия еще несколько недель назад. Срок службы в Совете сменяется каждые пять лет, и новые лица периодически избираются из глав Домов. Это задумано для того, чтобы никто не мог сосредоточить в своих руках опасный избыток власти. Но то было до того, как Векс посеял панику, и до того, как в наших угодьях участились случаи охоты диких зверей. В какой-то момент было решено, что этот Совет задержится еще ненадолго, просто пока все не вернется в привычное русло.