Наутро при свидетелях разобрали Данилины вещи. Подьячий записывал, я называл, что достаю из сумы. Деньги пересчитали дважды.

Михайло принес нож в деревянных ножнах.

— Когда кафтан резали, за пояс сунул. Нынче нашел.

Он положил нож возле рубахи и остался. Помог свернуть одежду, завязал ремень, которым Данила стягивал суму.

Оружие и коня записали отдельно. Голова распорядился передать все к царевичеву двору, оттуда — семье. Я попросил оставить мне запись.

Письмо начал несколько раз. Выходило либо слишком коротко, либо так, что самому читать было стыдно. Наконец написал, что Данила получил рану, прикрывая отход людей к лодкам. Указал, где его лечили, когда умер, у какой церкви похоронен. О последних часах рассказал со слов сопровождавшего и назвал его по имени.

Потом добавил, что на тропу поставил Данилу я.

Голова прочел и спросил, зачем написал это отдельно.

— Семья захочет знать, кто там был. Пусть знают, у кого спросить.

Он вернул лист. Я попросил передать вместе с письмом свидетельство о Данилиной службе и замолвить перед Иваном слово о помощи родным. Сам отложил часть добытого серебра. Много дать не мог, однако отправлять одну суму с окровавленной одеждой казалось невыносимо.

Михайло задержался, когда подьячий ушел.

— Его мерина возле моего поставлю, — сказал он. — К чужому корму привередливый. До двора бы довести в теле.

— Поставь. Овес ему по прежней мере выдадим.

Он поднял суму, спросил, куда отнести. Я показал. Он говорил со мной по-прежнему прямо, только былой обиды я теперь не слышал.

После похоронной записи пришлось вернуться к обычным делам. Люди нуждались в корме, упряжь расползалась от сырости, одному коню требовалось расчистить копыто. Я занялся им вместе с Алешей и впервые за двое суток смог думать о чем-то, кроме Данилы. Парень держал ногу, подавал инструмент, догадывался, что лишних вопросов сейчас лучше не задавать.

Во второй половине октября пришло известие о новом приступе к Орешку. Шведов отбили. С острова добирались люди, рассказывали о поврежденной стене, о раненых, о том, как встречали наши суда.

Один стрелец сидел возле огня и сушил рукав. Услышав имя Кузьмы, поднял голову:

— Это бородатый, на ладье? Бранился еще, что мешки волокут.

— Он.

— Хорошую муку привез. Так ему и скажи. Наши сперва в котел заглядывали, все ждали, какая выйдет.

Я расспросил о людях, которых отправили вместе с грузом. Он вспомнил стрельца с запутавшимся ремнем, описал его, назвал место, куда тех поставили. Я доел кашу и попросил добавки.

Кузьма вернулся с частью лодочников. За перевозку рассчитался с подьячим, потом подошел ко мне проверить запись.

— Ты погляди, Сухой. Я-то считал, вроде верно. Только грамотам этим верить боюсь.

Ошибки в записи мы не нашли. Я рассказал Кузьме про стрельца и муку. Торговец расправил бороду, спрятал бумагу за пазуху.

— Миките скажу. А то он все — зачем держал, зачем берег. Понадобилось ведь.

Постояв возле меня, Кузьма заговорил о зимней дороге и конях. Спросил, возьмусь ли я осматривать животных для брата.

— Если в Новгороде застанет, возьмусь.

— Тогда зайди. Он теперь тебе поверит.

Я назвал, где меня искать при царевичевом дворе. В слободе Иван толковал о людях, к которым можно обратиться по своему делу. Теперь и у меня такие появились. Всего двое братьев, зато они знали меня достаточно, чтобы снова предложить работу.

Письмо царевича доставили к концу октября. Он получил известия о первой стоянке и отправке припасов. Спрашивал о потерях, велел беречь оставшихся. От Григория Никитича требовал подробного отзыва о том, как я распоряжался людьми, и собирался представить его отцу.

Иван спрашивал, что мне можно доверить дальше. Я перечитал письмо, прежде чем взяться за ответ.

В конце письма говорилось о слободе. Аксинье отправили весть, что я жив, теперь она ждала моего письма. Про нашу женитьбу Иван ничего не написал.

Ивану я ответил по делу, для Аксиньи взял другой лист. Хотел рассказать и о бое, и о Даниле. Удержался: прочтет одна и до следующей вести будет гадать, где я опять рискую головой.

Написал, что цел, что Алеша здоров и освоился в дороге. Дальше рука остановилась. Одних известий о здоровье ей мало, это я понимал еще в Новгороде.

«Слова своего держусь, Аксинья. Когда вернусь, снова пойду к Ивану. Хочу, чтобы ты стала моей женой».

Сложил письмо отдельно и попросил посыльного беречь от сырости.

На следующий день голова поручил нам новый выход. С неприятельской стоянки вывозили имущество; видели нагруженные повозки и людей, снимавших навесы. Требовалось выяснить, куда они идут и кто остается у дороги.

В разъезд мне дали прежних людей, выбывших заменили. Михайло подошел к коновязи спросить, когда седлать.

— До света. Проверь овес, пусть на дорогу возьмут. Я с проводником поговорю.

Он ушел, а я задержался возле серого мерина, купленного у Микиты. Провел рукой под подпругой: кожа зажила. Конь повернулся, потянулся к карману, и я по привычке поискал, чем угостить.

Ничего не нашел. Погладил мерина по шее, сел в седло и подозвал Игната.

Глава 23

Алеша стоял у ворот с моей лошадью. Седло он поправил, подпругу проверил и теперь перебирал повод, дожидаясь, пока я закончу разговор с Игнатом.

— Если к вечеру не воротишься, кому сказать? — спросил он, когда я подошел. — В прошлый раз все друг у друга спрашивали, где тебя искать.

Я взялся за луку седла, затем убрал руку. До сих пор казалось, что парень просто сердится: опять оставили при конях.

— Голова знает, куда идем. Если задержимся, пришлет человека. Ты оставайся на этом дворе, тогда посланный тебя найдет.

— А если раненых привезут?

— Чистое полотно приготовлено. Позовешь старшего конюха, он найдет, кто поможет. Сам далеко не ходи, ладно?

Алеша провел ладонью по конской шее.

— Я бы Кондрату велел тебя держаться. Он смирный, что скажешь, исполнит.

— Ты и людей мне расставить успел?

Парень смутился, и я пожалел о насмешке. Кондрат, один из недавно приданных служилых, ночевал возле конюшни; Алеша с ним подружился.

— Будет возле меня, — сказал я. — А ты серого с утра проведи.

Алеша наконец выпустил повод.

За воротами я пересчитал людей. Вместе со мной выходило двенадцать. Игнат знал дорогу, Михайло ехал замыкающим; Кондрата я поставил рядом с собой. Двоих родичей, Савелия и Павла, предупредил, чтобы держались назначенных мест. Младший Павел при каждом замечании поглядывал на старшего.

Утро седьмого ноября было сырым. Подмерзшую за ночь колею лошади разбивали копытами, из-под корки выступала бурая вода. Слева, за лесом, оставалась Нева. Нам надо было проверить дворы возле дороги, по которой шведы вывозили имущество со своих береговых стоянок.

Накануне разъезды заметили несколько обозов. Григорий Никитич велел выяснить, снимает ли неприятель караулы или только отправляет лишние подводы. Сам голова шел следом с основными людьми; связной мог добраться до него за короткое время.

Я надеялся, что шведы уходят. При мысли о возвращении в Новгород хотелось поторопить коня. Потом вспоминал два пустых двора, за которыми мы на днях обнаружили стрелков, и снова принимался разглядывать опушку.

Игнат оставил лошадь возле кустов и пошел вперед с одним из служилых. Мы ждали, пока он осмотрит первый двор. Дым над крышей отсутствовал, ворота стояли настежь; возле них лежала вывороченная из земли стойка.

Вернувшись, Игнат подозвал меня.

— Людей не видно. В избе пусто, амбар тоже бросили. Только костер у сарая еще теплый.

Я велел Кондрату остаться с лошадьми, взял Михайлу и пошел за Игнатом. Во дворе мы разошлись так, чтобы видеть двери обоих сараев. В прошлую разведку я об этом вспомнил лишь после подсказки. Теперь проверил и почувствовал короткое, стыдноватое удовольствие: хоть этому научился.