Ночью перед четырнадцатым октября мы вышли. Дождь прекратился, ветер ослаб. Кузьма еще засветло осмотрел воду и сказал, что соваться можно; суда он должен был подвести к условленному месту, когда мы займем берег.

Алеша остался при конях и подводах. Я нашел его перед выходом, проверил, застегнут ли кафтан. Он терпеливо дал мне поправить ворот, потом протянул забытую рукавицу.

— Держи. С утра возле седла валялась.

Я взял ее, хлопнул парня по плечу и пошел к своим.

Игнат вел нас лесом. Держались близко, чтобы в темноте никто не ушел в сторону. Под ногами чавкало, ветки цепляли одежду.

У последнего поворота разделились. Михайло с людьми остался выше изб, у выхода к дороге. Игнат повел своих в обход двора. Я должен был подойти к крыльцу с остальными, пока он добирается до задней стороны построек.

За покосившейся изгородью остановились. На крыльце сидел караульный. Пищаль он прислонил рядом, руки спрятал в рукава. У воды двигался еще один человек. Из двери тянулась полоска света.

Я показал своим, где стать, и стал ждать Игната. Караульный поднялся, потер поясницу и потянулся к оружию. Я приготовился бежать, однако он лишь переставил пищаль и шагнул к двери.

Тут крикнули у воды. Второй заметил кого-то из наших.

Прозвучал выстрел. Я поднялся из-за изгороди и побежал к крыльцу. Позади затопали сапоги. Караульный нащупывал дверную скобу, кто-то изнутри тянул дверь на себя. Один наш ударил по человеку прикладом и оттеснил его к стене.

Из избы выставили копье. Я успел отбить его в сторону, прежде чем наконечник достал до груди. За мной напирали свои; еще мгновение — и первого бы прижали к древку.

— От двери! В стороны!

Мы разошлись вдоль стены. Стрелок остался напротив входа, и копейщик отступил внутрь. В ту же минуту со двора показался Игнат. Из-за его спины двое наших вели человека с заломленными руками.

— Сзади вышли, — бросил он. — Другие вниз побежали.

У навеса мелькнули трое. Они направлялись к лодке. Там еще оставалось оружие, а с воды можно было уйти вдоль берега и поднять соседей быстрее, чем мы успеем вывезти груз.

Я велел Игнату закончить у избы, с собой взял людей, которые стояли за стрелком.

К воде вел узкий проход между навесом и кустами. Один из неприятелей задержался там, развернулся и встретил меня ударом. Клинок скользнул по сабле так близко к рукояти, что я почувствовал толчок в пальцах.

Он теснил, рассчитывая задержать нас, пока остальные оттолкнут лодку. Двое моих обогнули навес с другой стороны; теперь надо было удержать противника возле себя и дать им выйти к воде.

Я отступил с мокрых досок на землю. Он шагнул следом, снова ударил, и я ушел в сторону, под его вооруженную руку. Ударил коротко, под ребра, оттолкнул от себя и пошел вниз.

В лодку успел забраться один. Двое оставались на берегу; один пятился под ударами нашего служилого, второй пытался оборвать привязь. Я бросился к нему. Он повернулся, заслонился оружием, отступил в воду и поскользнулся. Подоспевший товарищ ухватил его за ворот.

— Живым! — крикнул я. — Тащи наверх!

Человек в лодке поднял пустые руки. Я велел ему выйти. Повторил жестом, и он вылез, держась за борт.

Сверху еще стреляли. Я оставил пленных под охраной, вернулся к избе. Игнат встретил меня у двери: внутри сдались. Несколько человек ушли в лес, Михайло преследовать их не стал. У одного нашего была рассечена рука.

Я велел перевязать его, отправил к голове условленного человека и приказал очистить спуск. Беглецы могли привести помощь, следовало торопиться.

Подводы подошли еще до рассвета. Возчики начали останавливаться у изгороди, мешая следующим, и я прошел вдоль них, указывая, где разгружать и куда отводить лошадей.

Со стороны воды окликнул Кузьма. Ладья вошла в заводь, лодки держались следом. Я спустился, помог подать конец на берег.

— Живой? — спросил торговец, разглядев меня.

— Живой. Принимай, пока дают.

Дальше он распоряжался сам. Возчики подавали мешки, работники укладывали их по местам. Когда кто-то попытался сбросить груз к одному борту, Кузьма обругал его и заставил переложить.

Я оставил двоих помогать, остальных расставил вокруг спуска. Игнат обходил людей, проверяя, все ли готово на случай нового боя.

Потом подошли назначенные в крепость. Один стрелец остановился возле лодки и долго поправлял ремень, за него цеплялись остальные. Я позвал его в сторону, придержал оружие, пока он распутывал пряжку.

— Там совсем худо? — спросил он.

— Держатся. С тобой полегче будет.

Он посмотрел на воду, выдохнул и полез за борт. Я проводил его глазами. До сих пор мне хотелось думать, что я просто отправляю припасы. Теперь смотрел, как люди один за другим садятся на мешки, убирают ноги под лавки и передают товарищам оружие.

Светало. Кузьма показал вдаль, где на воде проступали другие суда.

— Последних давай, Сухой. Пора.

Мы передали еще мешок. Я помог оттолкнуть лодку, поймал брошенный на берег конец и выбрал его из воды.

Посыльный от головы прибежал, когда суда вышли из заводи. На дороге показывался неприятель, следовало отходить. Пленных и раненого я отправил первыми. Захваченную лодку Кузьма увел с собой, из груза на берегу ничего не оставалось.

Игнат проверил двор, Михайло собрал задних. Мы вышли к голове по назначенной дороге. Его люди удерживали проход, пока мы соединялись с ними.

Я пересчитал своих. Все, кого привел к избам, были здесь. Один держал перевязанную руку, остальные отвечали на оклик. Я выслушал последнего и только тогда почувствовал, как затекли плечи.

Весть с Орешка пришла позднее: суда приняли, припасы выгрузили, людей провели в крепость. Я заставил посланного повторить, о каких судах речь. Он назвал Кузьму и описал нашу ладью.

Игнат рассмеялся, услышав, что я спрашиваю второй раз. Я тоже улыбнулся. Хотелось выспаться, поесть, написать Ивану, рассказать Алеше, что все вышло.

К вечеру вернулся человек, сопровождавший Данилу. У него в руках была знакомая сума. Я поднялся ему навстречу.

— Когда?

— Вчера к ночи, Сухой.

Мы вышли из избы, чтобы остальные пока не слышали. Служилый держал Данилину суму обеими руками, прижимая к животу.

— Поначалу ему полегчало, — сказал он. — Поел даже. А потом жар пошел. Сидел все, лечь не мог, задыхался. К вечеру затих.

Я расспросил о последних часах. Служилый помнил, кто приходил, чего Данила просил, до каких пор узнавал людей.

Перед смертью тот попросил передать домой, что деньги в суме целы. Собирал сам, никто к ним не прикасался. Больше всего меня почему-то задело именно это. Человек задыхался, понимал, что может умереть, и все равно думал, как родные получат его сбережения.

Я взял суму.

— Где похоронили?

Служилый назвал церковь и двор, на котором Данила лежал. Записав, я проводил его и остался у коновязи. Было темно, пахло мокрой соломой. Прислонился к стене, слушая, как лошади жуют сено.

Я помнил каждый его вдох, все слова перед отправкой. С этой раной следовало попасть к хирургу. Я отправил Данилу на подводе и надеялся, что он выдержит.

Игнат нашел меня у стены.

— Голова спрашивает, пришла ли весть.

— Умер Данила. Вчера.

Он постоял рядом, затем снял шапку и перекрестился. Я смотрел в сторону дороги, хотя разглядеть там ничего было нельзя.

— Мог я их раньше с тропы убрать? — спросил наконец.

— Пока лодки стояли?

— Хоть ниже отвести. К воде.

Игнат помолчал.

— Тогда свейские сверху вышли бы. Твоих трех человек им к берегу прижать проще. Там и укрыться толком негде.

Я знал это сам. Все равно перебирал: где стоял Михайло, сколько времени я потратил возле лодки, успел ли бы добежать раньше. К моменту выстрела я был рядом. Видел человека с пищалью и даже шагнул к нему, а предупредить Данилу не успел.

— Ты после выстрела их отогнал, — добавил Игнат. — Михайло потому и смог его вынести.

Мне захотелось попросить, чтобы он перестал меня утешать. Потом понял: он рассказывает то, что знает. По-своему помогает. Я поблагодарил его и пошел к голове.