— Крови много? — спросил раненый.

Я опустился рядом, осторожно отвел его руку. Пуля вошла справа, под ключицей. Повязка промокла, однако наружу крови вытекало меньше, чем я ожидал. Куда хуже мне показалось дыхание: частое, неглубокое, с мучительными остановками.

— Повязку сменим. Ты пока лежи, береги силы.

— Я и берегу. Только лежа совсем худо.

Мы подложили под плечи еще один сверток. Данила задышал немного ровнее, и я позволил себе обрадоваться. Ненадолго. Слишком хорошо знал, чего может стоить такое ранение. Внутри могла скапливаться кровь, могло быть повреждено легкое; узнать наверняка здесь я не сумел бы.

Один из подошедших служилых предложил вынуть пулю. Показал нож, сказал, что прежде вынимал.

— Знаю, где вход, — ответил я. — Где пуля, пока не знаю. Резать наугад ему сейчас опасно. Лучше принеси соломы на подводу, голову просили прислать.

Он убрал нож и ушел. Михайло смотрел на меня; по тому, как он отводил глаза от Данилы, я понял, что после спросит отдельно.

Раненый потянулся здоровой рукой к поясу.

— Суму мою где оставили?

— У коновода. Терентий отдал.

— Михайло, ты забери. Там деньги. Если по разным дворам развезут, потом ищи.

— Заберу, чего ты…

— Потому и говорю, чтоб забрал.

Михайло поднялся. Данила проводил его взглядом, после чего снова посмотрел на меня.

— Плохо дело, Сухой?

Я поправил полотно у края раны.

— Рана тяжелая. Сейчас надо в тепло, потом за тобой смотреть. Подводу выстелем, чтобы поменьше трясло.

Он кивнул сам себе. Я приготовился еще что-нибудь объяснять, а Данила вдруг спросил, много ли коней осталось на дороге. Отвечал ему подробно, лишь бы говорил и смотрел на меня. Потом заметил, что разговор дается с трудом, и попросил помолчать.

У нас имелись чистое полотно, вода, плащи. Я мог остановить наружное кровотечение, укрыть, выбрать положение, в котором ему легче дышать. Дальше требовалось то, чего здесь взять было негде. Привычка искать выход заставляла снова осматривать грудь, проверять повязку, считать вдохи. Михайло вернулся с сумой и застал меня за этим.

— Ее ему под ноги положим, — сказал я. — Сам видеть будет.

На подводу Данилу переносили вчетвером. Он терпел, пока укладывали, затем выругался, сердито, с надрывом.

С ним отправили человека Григория Никитича, знавшего двор, где оставляли раненых. Я объяснил, как Данилу устроить, просил беречь на ухабах и сразу передать смотрящим за больными, что ему трудно дышать. Когда возчик взялся за вожжи, Данила поймал меня за рукав.

— Домой пока не пиши. Там перепугаются.

— Сперва устроишься. Потом решим, что писать.

Обещать, что вскоре сам поедет домой, я не смог. Он, кажется, и не ждал. Отпустил рукав, поправил суму у ног и закрыл глаза.

После отправки я вернулся к голове. Возле пойманного неприятельского коня спорили двое наших и местный мужик. Мужик узнал свою упряжь в седельном мешке, а заодно требовал лошадь. Служилые возмущались: коня отбили в бою, причем здесь его упряжь?

Григорий Никитич выслушал всех. Пришел сосед мужика, подтвердил, что ремни у него забрали. Их вернули. Конь остался в добыче: ни хозяина, ни человека, который прежде видел животное у местных, пока не нашлось.

Я стоял рядом и отвечал на вопросы. Сначала хотелось оборвать спор — Данилу едва живого увезли, а здесь делят. Потом посмотрел на наших. Один прижимал к разбитой губе лоскут, другой разодрал кафтан до пояса. Они тоже могли сегодня остаться на берегу и тоже имели право получить свое.

Коня позднее купил служилый из головного отряда, которому требовалась замена. Оружие и прочее добро разобрали после осмотра. Когда рассчитали доли, мне досталось на полрубля мелким серебром. Я пересчитал монеты, убрал в кошель. Дома деньги пригодятся.

Голова расспрашивал о бое на самой дороге. Мы с Игнатом показали, где стояли, куда ушли спешенные. Михайло подвел его к тропе.

— Здесь они к лодкам пробовали, — сказал он. — Данилу первым выстрелом зацепили. Сухой подоспел, отжали их обратно.

Григорий Никитич посмотрел на меня.

— Верно сделал, что за передними не погнался. Суда целы, своих собрал. Об этом и отпишу.

Я поблагодарил и спросил, когда узнают о раненых. Голова обещал послать человека.

Кузьму разыскали на следующий день у речки, где он обещал пристать. Он оставил суда под присмотром и пришел с Терентием.

— Людей всех довез? — спросил я.

— Всех. У ладьи весло треснуло, другое подберем. Больше беды нет.

Мы сели на бревно возле двора. Кузьма рассказал, кто из работников готов остаться. Отца с подростком он решил отпустить: мальчик ночью плакал, от взрослых отворачивался, а отец просидел возле него до утра.

— Пусть едут, — согласился я. — Остальным надо сказать, на что нанимаются. Иначе опять разбегутся.

Уговор составили при подьячем, которому поручили расходы на перевозку. Кузьма сперва отвечал ему неохотно, все поглядывал на меня. Тогда я попросил назвать по порядку, сколько нужно людей и корма, за какое дело он готов взяться.

— Одну перевозку сделаю, — сказал он. — Дальше опять спросить надо. Чтобы как в прошлый раз не вышло: велели ждать, и сиди, пока свейские за тобой придут.

Часть платы условились выдать до отправки. Записали людей, суда, срок. О поврежденной ладье составили отдельную запись со свидетельствами; обещать возмещение от себя я не стал.

Когда закончили, Кузьма дождался, пока подьячий отойдет, и спросил:

— Ты при погрузке будешь?

— Если туда назначат.

— Я со своими поговорю. С тобой пойдут охотнее.

Я посмотрел на него. Очень хотелось сказать что-нибудь в ответ, а получилось только поблагодарить. Он поднялся и пошел искать мастера, который поможет с веслом.

О пленном я узнал вечером от головы. Бумага при нем оказалась распоряжением об осмотре стоянок и сборе судов. На расспросе он назвал несколько мест, где стояли неприятельские караулы. Сведения отправили проверять; Терентий пошел с одним из разъездов показать дороги.

Через несколько дней привезли весть с Орешка. Восьмого октября шведы штурмовали крепость и даже ворвались внутрь, однако защитники выбили их обратно. Рассказчики расходились в подробностях, зато все повторяли: город держится, помощь нужна поскорее.

Припасы начали свозить к воде. Суда Кузьмы тоже назначили в перевозку. Мне поручили обеспечить погрузку у другого спуска, ближе к крепости; оттуда они должны были присоединиться к остальным.

К вечеру вернулся Терентий. За рыбачьими избами возле намеченного места стоял неприятельский караул. Разведчики видели людей, лодку, коней у дороги. Обход для подвод выходил долгий, а другого удобного спуска поблизости не нашли.

Я расспросил его, оставил с Игнатом и пошел к голове. Дождался, пока Григорий Никитич закончит ужин, затем разложил перед ним чертеж, набросанный воеводским человеком.

— Караул увидит нас, как только подводы подойдут. Дай людей, я сперва берег возьму.

Григорий Никитич вытер бороду и придвинул чертеж.

— Сперва скажи, кого там видел разъезд.

— Девятерых снаружи. В избах могут быть еще. Лодка у спуска, кони выше, возле дороги.

— Соседи их далеко?

Этого мы пока не знали. Голова велел проверить и отложил чертеж до возвращения людей. Пришлось ждать. Сам предложил нападение, а на первый же вопрос толком ответить не сумел.

Когда пришли разведчики, нас снова позвали. По ближайшей дороге неприятель двигался разъездами; постоянного большого стана рядом не обнаружили. Времени после нападения нам могло хватить на погрузку, если заранее подвести суда и подводы.

Голова брал на себя дорогу со стороны шведов. Нам предстояло овладеть спуском, дать знак и удерживать берег до отправки.

— Груз у меня останется, — сказал голова. — Пока человека от тебя не увижу, к воде никого не пущу. Если застрянешь, пришли сразу. Вместе решим, как тебя оттуда вытащить.

Я запомнил место отхода и попросил добавить стрелков. Их дали.